Гранит надгробий

Глава 6 Богатый жизненный опыт и его последствия

Было бы в высшей степени удивительно, если бы я сдал зачет. Ну, я его, понятное дело, и завалил вполне благополучно. Спал всего чуть: сперва отец велел забить на всякие начертательные глупости и добрых два часа мучил меня рассуждениями о перспективах высшей некромантии на нашей стремительно меняющейся Тверди. Я даже удивился: с таким могучим интересом и даже азартом к академической науке, отчего мой почтенный родитель не горит фанатичными глазами где-нибудь в закрытом магическом НИИ, а балбесничает в имении? Беседовать с ним было, кроме всяких шуток, очень интересно и захватывающе, но, увы, это ни на шаг не приближало меня к возможности сдать зачет хоть как-нибудь. Между делом, князь ввернул пассаж, что не стоит забывать архиважнейшую задачу незамедлительного продолжения рода Ромодановских, и тут же, как чертик из табакерки, вынырнула моя молодая жена, прекрасная и соблазнительная, так что начертательная магия окончательно пошла лесом, а я едва не проспал, потому как заснуть кое-как удалось за час до будильника.

Красавица «Урса» к самостоятельным поездкам после вчерашнего всё ещё была непригодна, потому как я скромный помещик, а не владелец команды «Формулы-1», и мои работяги за ночь восстанавливать убитый железными птицами внедорожник, увы, не умеют. Но у меня оставался старый друг ЗиС, он же Рыдван, все с тем же клетчатым тентом, и уж его-то с лета гоблины отшаманили до изумительного состояния. Вот и правильно, скромным студентам положено передвигаться на скромных авто. Взял с собой Евгения Фёдоровича и Нафаню. Первого — в традиционном амплуа телохранителя, а вот домовому предстояло кое-что новенькое.

Честно, не вникал, есть ли на Тверди аудиокниги, а вот в моей прошлой жизни они были. И, хотя сам не испытывал приязни к этому формату, так как предпочитаю активное освоение информации путем чтения текста с листа, знаю, что немало людей были в восторге, оттого что кто-то им читает книгу, пока они жарят яичницу, накручивают бигуди или даже рулят по пробкам. Так что я рулил, Евгений Фёдорович меланхолично смотрел в окно и время от времени что-то шептал, а Нафаня «с чувством, с толком, с расстановкой» читал мне вслух учебник по начертательной магии. Надо сказать, информация на слух усваивалась так себе — концентрация-то на дороге, но утешал себя тем, что это лучше, чем ничего, авось, что-нибудь за мозги и зацепится.

Увы, не зацепилось, и, к полному ликованию экзаменаторов, плавал я по волнам неведомой мне начерталки, аки резиновая уточка по ванне сибариствующего инфантила.

Дальнейшее доподлинно не знаю, но с высокой долей вероятности могу реконструировать. На таких радостях, скорее всего, им хватило ума связаться с профессором Поликлиниковым и наябедничать, что столь опекаемый им студент Ромодановский в начерталке — дуб дубом. В ответ на что упомянутый профессор, очевидно, имевший отношение ко вчерашнему разрешению на мобилизацию кладбища, сказал им что-то нелицеприятное. Короче говоря, я, весь в расстроенных чувствах, не успел толком добрести до припаркованного за квартал от колледжа рыдвана, как позвонил сам директор и растерянным голосом сообщил, что произошла досаднейшая ошибка, и зачет принят.

Тут уже я закусил удила: нет уж, господа хорошие, мне так не надо. Мне-то нужны не документы об образовании, а знания — а в начерталке, будем честны, Фёдор Юрьевич Ромодановский действительно величина не слишком отличимая от нуля. Мягко и вежливо, но при этом решительно, я пресек поток извинений, сказал, что вот никак не могу согласиться с таким пересмотром, и непременно явлюсь через неделю на то же место в тот же час, чтобы сдать зачёт самым честным образом. На чем и договорились, у него даже голос потеплел, приятно.

— Я вижу, мой хан, вы потерпели неудачу? — учтиво приветствовал меня сидевший в машине монгол.

— Не то, чтобы… Хотя да, Евгений Фёдорович, потерпел. Впрочем, это было предсказуемо, ожидаемо и никоим образом меня не расстроило.

— Приятно видеть мудрость, с которой вы встречаете неизбежные поражения, — покачал головой он. — Потому что себя уверив, что во всём ты — гений, не рассуждая, мчишься ты вперёд, где вскорости тебя в ковыль вобьёт простая горечь неизбежных поражений.

«Господи, избавь нас от поэтов, с остальным как-нибудь справимся!» — страдальчески подумал я, вслух же сказал:

— Да, Евгений Фёдорович, благодарю, всё ты верно понимаешь. Вот тебе пять денег, найди где поесть, встретимся через час здесь же — а мне нужно книг купить и подумать.

— Благодарю, мой хан. С вами ничего не случится, вы уверены?

— Совершенно уверен, Евгений Фёдорович. Ступай спокойно.

Он коротко поклонился и вышел из машины.

Отличные от учебника книги по начерталке мне подобрал и заказал Нафаня еще по пути сюда, так что теперь оставалось дойти до ближайшего к колледжу пункта выдачи «Гусей-лебедей» и получить семь увесистых томов, подробно рассказывающих, как при помощи мела, свечек и какой-то матери (шучу) творить разновсякие чудеса, если тебе почему-то иными способами не колдуется.

— Нафаня, ты там как?

— Грызу гранит науки, — вздохнул домовой. Это моё принесенное из прошлой жизни выражение очень ему понравилось, в отличие от отца. «Гранит надгробий ты у меня грызть будешь, бестолочь! Некромантия прежде всего!» — бушевал князь Ромодановский. А Нафаня прилежно постигал мир почти с нуля, ежедневно радуясь личным открытиям и безмерно скорбя, что приходится учиться заново после того, как побывал почти богом.

— И как, грызётся?

— Потихоньку, мой добрый сеньор. Вы сможете уделить мне примерно четверть часа? Надо бы попробовать кое-что.

— Конечно. Что нужно сделать?

— Нам придется прогуляться за пару кварталов. Там сервитут, и можно будет опробовать кое-что на практике.

В первый миг я почувствовал раздражение: тащиться куда-то… Потом устыдился: дружба — она именно так и работает, когда ты, не задавая лишних вопросов, идёшь с другом туда, куда ему надо. И хорошо, если за пару кварталов, а не на какой-нибудь Ородруин.

— Пошли, конечно. — через секунду я почувствовал его на плече. — Не мерзнешь?

— По счастью, мы не ощущаем ни холода, ни жары, — ответил домовой.

— Это очень практично, — покивал я. — Как там Иньес у Лопухиной, устроилась?

— Они все вместе в Кистеневке. Иньес говорит, что ваши вчерашние речи в итоге привели к закономерному результату.

— Мои речи? Результату?.. — завис я, а потом догадался, что у Дубровского наконец-то порядок в личной жизни, и радостно рассмеялся. — Вот и отлично, рад за них.

— Иньес говорит, что останется у сеньора Дубровского в доме, а сеньора Мария будет приезжать туда в свободное время. Обсуждается и переезд его поближе к ней.

— Ну и молодцы. Так, вроде, пришли. Здесь тебе нормально?

— Да, мой добрый сеньор, вполне. Так… — он замолчал.

Несколько томительных секунд прошло в молчании, ничего не происходило, мир, казалось, замер. Наконец, почти у меня под ногами вспучился и с негромким хлопком разлетелся асфальт. Я инстинктивно отпрыгнул, и очень правильно сделал: прямо посреди тротуара образовался родник. Кристальной чистоты жидкость с… подозрительно знакомым запахом? «Мяу!» — раздался удивленный вопль из кустов, и я понял, что не ошибся.

— Я полагаю, мой добрый сеньор, нам пора счесть за благо удалиться отсюда, — прозвучал над ухом голос очень довольного домового.

— То есть, рецепт валерьянки ты хранил в собственной голове?

— Получается, так. Я, признаться, после той летней бури в мозгах до сих пор не могу понять, что я знаю, а что уже нет*. Очень неприятное ощущение, надо сказать. Получается, я понятия не имею, как устроен. Будь я существом из костей и мяса…

— Хрена лысого мы с тобой сделали бы что-нибудь своими силами, — подхватил я. — Понадобилось бы вмешательство менталиста.

* Здесь Нафаня демонстрирует несвойственную, вообще-то, домовым забывчивость: а кто тогда поил валерьянкой котов в имении Ромодановских в финале «Бездаря…», а?

— Можно подумать, так мы можем что-нибудь сделать, — вздохнул Нафаня.

— Еще как можем, — возразил я. У меня в планшете лежит два комплекта документации на домового проекта Террибле Бромиста, включая родной арагонский.

— Вот это да, мой добрый сеньор! — офигел домовой. — Но откуда и зачем⁈

— Следствие природного любопытства, — пожал я плечами. И если эта бесполезная до сего дня макулатура поможет тебе разобраться в собственной башке, я буду только рад. Ну, и похвалю себя за предусмотрительность, чего уж там. Ты сам-то доволен результатом эксперимента?

— Ещё бы! Заодно пошалили…

Многоголосый мяв за спиной подтвердил: ага, пошалили.

Но теперь нужно было идти за книжками, да и самому поесть не мешало бы. С книжками вышло как нельзя лучше: пункт выдачи оказался совсем рядом, далеко ходить не надо. Загрузив рюкзак начертательной премудростью, пошел на поиски общепита. Мне была известна кафешка возле колледжа, но туда я послал Есугэя и, уверен, он уже читает стихи какой-нибудь официантке, не хочу мешать. А в остальном район занимали склады, конторы и до революционной мысли, что весь работающий здесь офисно-складской планктон (ладно, менеджеров младшего звена) можно кормить бизнес-ланчем и ежедневно горя не знать, тут пока не додумались. Хотя, помнится, в Тарусе зачатки подобного я видел и неоднократно вкушал.

Еще через квартал нашлась кхазадская пивная. По счастью, к вопросам потребления пенного напитка гномы относились столь же основательно, как ко всем остальным делам, так что кроме крендельков и орешков тут водились и более сытные блюда. Заказав и довольно быстро получив изрядный кусок свинины с жареной кислой капустой, я поспешил всё это употребить и потягивал чай (до таких чудес, как безалкогольное пиво, на Тверди если кто и додумался, то точно не кхазады, посчитавшие бы этакое в лучшем случае оксюмороном, в худшем — святотатством). И совсем уж собирался идти обратно к машине, когда внимание привлек разговор трех гномов за соседним столиком. И то сказать, тихо говорящие кхазады встречаются нечасто. Мой управляющий, например, из таких.

— … поэтому, друзья, я, натурлих, буду бумзен с этой киской, пока не погонит, но ночевать — домой, к жене.

— А я вот к жене охладел. Совсем, — вздохнул второй.

— Курт, мы это от тебя лет двадцать слышим! — хохотнул третий.

— Найн, друзья, теперь всё очень, очень серьёзно! Милашка Гретхен, двадцати пяти годочков, везде кругла, есть, за что подержаться — а улыбнется, так всё на свете отдашь, чтоб не переставала улыбаться!

— Тоже знакомая песня, — безжалостно засмеялся третий. — Помнится, теми же поэтичными словами ты описывал Аделину, Ангелу, Фредерику и эту… как её…

— Монику, — подсказал первый.

— Ах, да, Монику! И что? Как был женат на своей Брюнгильде — дай Эру ей здоровья! — так и по сей день.

— Нет, братья, — серьёзным до трагизма голосом произнёс второй кхазад. — Вы верно помните, но сейчас другое. Я старею, и хочу успеть получить своё настоящее счастье!

И вот в этот момент лукавый меня за язык и дёрнул. А что? вкусная еда, тепло, горячий чай — разморило, и юный Федя вырвался из-под опеки.

— Ваш друг в чём-то прав, господа, — вальяжно и жизнерадостно заявил я. — Поверьте моему жизненному опыту, в этом нет ничего удивительного. Мужчина сохраняет свою силу довольно долго, тогда как женщина, утомленная родами, выращиванием детей, ежедневной домашней работой и прочим в таком духе, к сожалению, увядает значительно раньше. Поэтому ей давно уже не до постели — а мужчина полон сил и рвется в бой, и старая швабра, которую ему напоминает бывшая ненаглядная, его в этом смысле не привлекает вовсе.

— Кхазадки сохраняют фертильность гораздо дольше людей, — шепнул Нафаня, но поздно, меня уже несло.

— И что делать полному сил мужчине, как не искать более молодой предмет для своей страсти? — патетически вопросил я.

— Мальчик, а ты не охренел ли? — вкрадчиво спросил третий кхазад.

Я, на свою голову, пропустил этот шанс на спасение и продолжил поток откровений.

— И вот здесь, — продолжил я, невольно отметив, что речь привлекает новых слушателей. — Здесь перед нами встаёт непростой этический вопрос. Хранить ли верность женщине, посвятившей всю себя тебе и, увы, утратившей на этом пути привлекательность? Или пойти на зов мужской силы, навстречу новым упоительным приключениям? Мой богатый жизненный опыт кричит о том, что надо бы поступить по первому варианту, ибо это правильно. Но как быть дальше на самом-то деле? Мучиться и терпеть до момента, пока усохнешь сам, и тогда радостно успокоиться? Или всё же пуститься во все тяжкие? Непростая вилка, господа! Решением могли бы стать специальные дома с женщинами… пониженной социальной ответственности, где любой не утративший силу мужчина за скромную плату мог бы найти утешение. Но, увы, в нашем государстве такое не предусмотрено. Так что остаётся ходить по блудницам — это куда честнее, чем влюблять в себя расчетливых молодух, которые того и ждут, что ты на ней подохнешь, и ей достанутся все твои денежки…

— Так! — грохнул первый кхазад кулаком по столу. — То есть ты, молокосос, только что назвал наших жен швабрами, нас скопом зачислил в хёнгены и послал по блядям⁈ Знаешь что, пойдём-ка выйдем. Надо заняться твоим воспитанием, раз уж родители не озаботились, — он поднялся из-за стола, его примеру последовали остальные, всего больше десятка кхазадов, и ни один из них не отличался субтильностью телосложения. Я протрезвел. И с ужасом понял, что иных вариантов, кроме «пойти выйти», у меня нет.

— Хорошо, — спокойно кивнул я и с уверенностью, которой не испытывал, поднялся из-за стола. — Показывайте дорогу.

— Мы в земщине, колдовать нельзя, — прошелестел на ухо Нафаня.

Печально. А, с другой стороны, было б можно — и что? Домового вместо себя выставлять? Или говорить «погодите-ка, мужики, мне тут пяток-другой бойцов поднять бы, кстати, а где тут у вас ближайшее кладбище?»

В современных городах не разгуляешься, задний двор не у всякого заведения есть, так что воспитывать меня кхазады взялись на парковке. Проявили благородство: больше, чем по одному, не били — но мне хватало и этого, потому как сломался я уже на первом, том самом Курте, чьи восторги в адрес молоденькой Гретхен и спровоцировали меня на «откровения». Хотя бы ему я успел что-то как-то ответить, прежде чем разъяренный кхазад повалил меня наземь и стал пинать ногами — его оттащили, спасибо. А то мяса и жира на мне всё еще немало, но всё равно ж больно, да ещё как. Затем каждый из гномов счел за благо подойти и хоть три-четыре раза, но стукнуть. Я старался после каждого подниматься, но уже после четвертого получалось не очень. Это избиение продолжалось вечность и ещё сколько-то, прежде чем я услышал такое родное «Айййййяяяяя!».

— Есугэй, не убивать, — едва слышно простонал я безо всякой надежды, что он меня услышит.

Звякнул колокольчик на двери, и в аптеку пружинящей походкой вошел плотного телосложения мужчина в темных штанах и камуфляжной куртке, рукав которой был запачкан жидкостью, напоминающей кровь. На носу его помещались каплевидные зеркальные очки, а длинные волосы этот странный человек собрал в тугой хвост прямо на макушке. Прямой наводкой прошествовав к окошку кассы, он снял очки, продемонстрировав совершенно азиатский разрез глаз, и тепло улыбнулся.

— Прекраснейшая! Ваших свет очей мне без конца мерещится ночами. И я устал давно от тех ночей, но — счастье мне! — сейчас я перед вами, обезоруженный, без сил стою, питаясь лишь одной надеждой зыбкой: удержите ль меня вы на краю? Пожалуете ль милою улыбкой? — произнес незнакомец бархатным голосом.

— Пожалую, — улыбнулась женщина-провизор. — Здравствуйте. Вступление изрядное. Чем могу помочь?

— Мне срочно нужно купить большую банку арагонского бальзама «Арника» и эльдарский эликсир «Пламя Феанора», — степенно ответствовал мужчина.

— Арника есть, Феанор, разумеется тоже, но…

— Но?..

— Но он же стоит больше восьми тысяч денег!

— Достопочтенная сеньора, — не раскрывая рта, произнес азиат другим, гораздо более высоким голосом, — заверяю вас в полнейшей платежеспособности.

Чуть замешкавшись, покупатель улыбнулся не то застенчиво, не то просто растерянно, и, порывшись в карманах, достал банковскую карточку — с таким видом, будто держал ее впервые в жизни.

Через минуту Есугэй и Нафаня стремительно удалялись с лекарствами, а провизор предвкушала, как расскажет подруге о том, что к ней приходил поэт-чревовещатель и купил лекарств на восемь с половиной тысяч.

— Так что, мой хан, едва меня нашел ваш личный демон и сообщил, что вы попали в переплет, я бросил все дела и поспешил на помощь.

— Дела были серьёзные? — эликсир действовал, бальзам тоже, оставалось уложиться в пресловутые три часа, чтобы не отрубиться за рулём.

— Очень, — с непроницаемым видом кивнул Евгений Фёдорович.

Нафаня хмыкнул на моём плече.

— Что хмыкаешь, «личный демон»?

— Дела были очень серьезные, из тех, что так нравятся людям, но пока недоступны домовым, — пояснил он.

— Надо будет при случае Евгению Фёдоровичу пару дней выходных дать, чтобы хоть раз до конца довёл эти самые дела, — вслух подумал я, ставя в уме зарубку на слове «пока».

— Очень хорошая мысль, мой хан, — согласился телохранитель, а Нафаня захихикал.

Ехали мы, ехали, и почти домчали до дома с неплохим запасом по времени до моего отруба, и тут позвонила жена.

— Феденька, помнишь ту рыжую девушку, что посетила нас недавно?

— Ещё бы, такое попробуй, забудь.

— Так вот, — вздохнула жена, — она снова у нас.

— Наташ, не дожидаясь меня, скажи Максу, что шутка, повторенная дважды, выглядит глупо.

— В том-то и дело, что это не Макс, — снова вздохнула Наташа. — Это Аня, а Макс куда-то пропал.