Гранит надгробий

Глава 22 Робкий бастард и сундук со сказками

— Что делать будем, страшники? — озадаченно спросил Володя.

— Угрозы оно в данный момент, очевидно, не представляет. Занимается, похоже, тем, что без конца цитирует незнакомые сказки — в том числе, визуально, — пробормотал Макс.

— Так, — решительно сказала Мария. — Обозначим круг непосредственых задач. Что нам надо? Первое, устранить источник загадочных происшествий вон из Хренового леса.

— Как мне кажется, для этого достаточно забрать этот ящик, — предположил я.

— Согласна. Но вторая задача — установить происхождение этого… этого…

— Артефакта, — подсказал я.

— Арте… А точно! Это же явный артефакт!

— Только какой-то уникальный и прежде не встречавшийся, — уточнил Дубровский.

— Значит, в любом случае, начать стоит с его захвата.

— А не убежит? — с сомнением спросила Аня. — Гоняться за этим сундуком со сказками по всему лесу, возможно, увлекательно, но может отнять немало времени.

— Школяр Огнева, — командирским голосом произнесла Мария.

— Я!

— Боевая задача: вырастить вокруг артефакта препятствие естественного вида, которое могло бы затруднить его перемещение.

— Слушаюсь! — ответила Аня и уставилась на сундук. — Только это займёт время, хорошо бы его отвлечь и успокоить. Кому-то, кого он не испугается.

— Дельно, — согласилась Дубровская. А кого оно не испугается, интересно? Хм… О! Инна, проявляйтесь, есть дело.

— Да, моя добрая сеньора.

— Займите этот волшебный ящик беседой, пока школяр Огнева выращивает вокруг него ловушку. Возможно, заодно удастся выяснить, что оно собой представляет.

— Будет исполнено. Защищаться, в случае агрессии, допустимо?

— Да, но не до уничтожения объекта.

Домовая в своём платьице арагонского покроя храбро пошла к загадочному предмету, напевая песенку без слов. Ящик — вполне обычный с виду, во сторонами примерно в локоть, — признаков активности не подавал. Инна медленно обошла его со всех сторон — очевидно, снимала, затем постучала по ящику:

— Эй! Э-эй! Ты кто?

Над ящиком сгустилось облачко, превратившееся в шар с почти человеческим лицом, при этом он обладал ручками, ножками и размерами был как раз примерно с домовую.

— Я колобок, колобок, по амбару метён, по сусекам скребён, на сметане мешён, в печку сажён, на окошке стужён. Я от дедушки ушёл, я от дедушки ушёл, я от дедушки ушёл…

— А от бабушки? — не удержавшись, громко спросил я, и на меня зашикали все остальные.

— Я от дедушки ушёл, — упрямо гнул свою линию колобок.

— А давай вернёмся к дедушке? — наудачу предложила домовая. — Наперегонки? Кто быстрее?

— Ах-ха-ха! — торжествующе вскричал колобок, превратился в длинноного мускулистого атлета, без труда вырвал сундук из зарослей цепкой травы, которые успела вырастить Аня, да и умчался в лес. Инна побежала за ним.

В лесу снова стало тихо.

— И что мы наделали? — несколько растерянно спросил Макс.

— Отправили бойца на разведку, — невозмутимо ответила Мария. — Привал, можно перекусить. Думаю, примерно четверть часа у нас есть.

У нас оказалось даже чуть больше, и я, грешным делом, успел расслабиться, когда вернулась Инна.

— Дом на краю ближнего села, чуть на отшибе, — доложила она. — В нём один сеньор, довольно старый. Сундуку обрадовался очень.

— Великолепно, спасибо, Инна, — поднялась с пенька, на котором сидела, наш командир. — Отряд, привал окончен. Следуем за проводником. Инна, ведите.

Типичная земская деревенская развалюха, сам жил примерно в таком же уровне комфорта, пока сюда не попал.

— Один человек, тихая радость, — вполголоса констатировала Мария. — Володя, Макс и Аня, контролируйте окна. Фёдор и… Евгений, со мной для возможной силовой поддержки.

Втроём мы подошли к двери, Мария вежливо постучали.

— Откройте! Государева опричная Учёная Стража! — громко крикнула она.

В доме послышалось сдавленное «Ох!» и затем там что-то упало. У Дубровской округлились глаза:

— Он умер, ничего себе! Скорее, открывайте дверь!

Дом оказался не заперт, так что просто открыли дверь и просто вошли. В сенях лежал старик, несомненно, мёртвый.

— И что теперь с ним делать? — растерянно спросила Дубровская.

— Некроманта звать. Все ко мне за спину, — ответил я. — А не чёрного солнышка…

Смерть — в известном смысле, штука мгновенная. Но это если у вас под рукой нет некроманта, который обучен хотя бы азам. Зато, если он у вас есть, это мгновение можно поймать за хвост и растянуть, насколько получится — то есть, хватило бы умений и маны. Так что дед зашевелился, как миленький, и открыл разноцветные глаза.

— Это что же, — недоумённо спросил он. — Я не умер, что ли?

— Умер, — честно ответил я. — Причём, совсем.

— А что тогда?..

— Просто я — некромант, и у нас есть необходимость задать вам несколько вопросов.

— А опричники где?

— Перед вами. Государева опричная Учёная Стража.

— Вот оно как. Доигрался, значит, — понурился свежий покойник, и тут же горделиво вскинул голову: — Но я вам ничего не скажу!

— Скажете, — вздохнул я и применил «сыворотку правды».

Гонору в нашем визави сразу поубавилось.

— Спрашивайте, — тускло произнёс он. — Ничего не утаю.

— Фамилия, имя, отчество, происхождение.

— Рикович Самсон Васильевич, бастард Василия Андреевича Рюриковича-Шуйского.

— Магический потенциал?

— Менталист, пустоцвет.

— Род занятий?

— Инженер воронежского филиала артефактного предприятия Ханов Нахичеванских.

— Попаданец?

— Да, попал в восемьдесят четвёртом году из семьдесят седьмого. Там тоже был инженером, на оборонном заводе.

— Семья, дети?

— Один, всю жизнь.

— Почему?

— Страшно. Сам никто, никому не нужен, кругом злые люди, опричники ещё эти…

— Что вам опричники плохого сделали? — изумилась Дубровская.

— Мне — ничего, — бесцветным голосом произнес мёртвый инженер. — Но общеизвестно, что опричники — душители свобод, гонители всего прогрессивного, охранители замшелой старины, кровавые псы самодержавия…

— Как интересно, чего только о себе не узнаешь…

— И как много людей обсуждало это всё на вашей кухне? — ехидно спросил я.

— Никого! — гордо вскинул голову бастард-попаданец. — Я один пронёс этот страх и эту боль через всю жизнь!

— И на том спасибо… Но вот, смотрите. Ваша жизнь только что кончилась. Почему, кстати, вы умерли?

— Испугался, — повесил голову дед.

— Разрыв сердца от внезапной психоэмоциональной перегрузки, — поставил диагноз медик Дубровский. — Редчайший случай, уметь надо.

— Вот вы умерли. И что вы можете сказать, оглянувшись на почти сорок прожитых здесь лет?

— Ну, жил же как-то. Не бедствовал, ел-пил. В Сан-Себастьян дважды съездил — это ж надо было так Сухуми обозвать. Нормально жил, всё, как у людей.

— Ладно, не буду спорить, и Николая Островского по сто тысяч пятисотому разу цитировать тоже не стану. Перейдём к вашему сундуку со сказками. Что это и зачем?

— Сундук со сказками и есть, — смутился покойный. — Мультики посмотреть хотел привычные. Соскучился очень. Построил артефакт, из собственной памяти загрузил в него всё, что помнил — да только стёрлось всё давно из неё, из памяти-то. Вот и получилось то, что получилось. Так, обрывки из Киплинга, из «Волшебника Изумрудного города», ещё там всякое по мелочи… А этот стервец мало, что убежал, так ещё и вас навёл. Что мне теперь будет?

— Вынужден огорчить: уже ничего, поскольку вы умудрились умереть совершенно самостоятельно, а покойников в Государстве Российском судить и, тем более, казнить как-то не принято. Так что… сейчас отпустим вас, оставим в покое, и умрёте насовсем. Но — мне не надо, себе самому — ответьте напоследок: вы, вообще, зачем жили-то? — и, сделав рукой сложный жест, отвернулся и вышел.

С последним отчаянным стоном бессмысленный Рикович умер окончательно. Я закурил на крыльце.

— Отряд, слушай мою команду, — ко мне присоединилась Мария. — Школяр Огнева и младший аспирант Дубровский проводят в доме обыск, с целью обнаружения и изъятия вещей и документов, могущих представлять интерес для нашей службы. Школяр Курбский, вас прошу вызвать сюда местного пристава. Волонтёр Рукоприкладский осуществляет боевое охранение — так, на всякий случай. Выполнять.

Есугэй посмотрел на меня вопросительно: выполнять чьи-либо приказы, кроме моих, он явно не был настроен. Я утверждающе кивнул.

— Что, погано на душе? — участливо спросила Маша.

— Он даже солонку не передал, — вздохнул я. — Иметь миллионы возможностей — и сделать лишь трогательный сундук со сказками, да и то ущербный…

— Не поняла, какую солонку?

— А, это притча такая. Жил-был некий человек, ну, прожил долгую жизнь, да и умер. И там, на небесах, спрашивает у Бога: «Слушай, а зачем я жил-то, а? В чём был смысл моей жизни?» И Бог ему отвечает: «Помнишь, в семьдесят пятом году ты, весь такой молодой и подающий надежды, ехал на поезде в Орск на практику?» — «Помню». — «И в вагоне-харчевне сидел за одним столиком с потрясающе красивой лаэгрим, да?» — «Да…» — «Она ещё попросила тебя передать ей солонку, и ты передал». — «Помню, помню!» — «Ну, вот, собственно, в этом…».

— Сколько раз смотрю на тебя, столько поражаюсь. То дурак дураком, а то такая мудрость прошибает, что девчонкой себя чувствую.

— А это потому что я и то, и другое одновременно. Я такой же попаданец, как этот несчастный. И было мне в прежней жизни почти семьдесят. А здесь — восемнадцать, и дурь молодецкая голову сносит с плеч постоянно.

— Так вот откуда «богатый жизненный опыт»! А почему ты сейчас мне это рассказал?

— Потому что ты — мой командир.

Сундук со сказками в процессе обыска порывался опять смыться, но Дубровский, чертыхнушись, активировал артефакт со стазисом, и присмиревшее чудо техники было помещено в специальный непроницаемый контейнер, который Макс тащил в рюкзаке. Попрощавшись с деловитыми милиционерами, дружной гурьбой пошли к машине, до которой было версты две.

— Наслаждаемся последними погожими деньками, — прокомментировала Аня. — Уже послезавтра дождь со снегом.

Вместительная штука «Урса»: спереди — я и Дубровский, сзади — обе женщины и Макс, на третьем ряду, поднятом из багажника, с грехом пополам разместился Рукоприкладский. Где ехала снова ставшая невидимкой домовая, того не ведаю.

— Сундук, небось, в Слободу отправим? — спросил я.

— Ты что! Наши научники за такое весь отдел заживо сожрут! — рассмеялась аспирант Дубровская.

— А Светлана Сильвестровна будет заботливо поливать нас соусом, чтобы им жралось повеселее, — согласился Володя.

И напряжение, и печаль понемногу отпускали, с шутками и подначками мы возвращались в Песчаный замок.

— Фёдор, остановись, — вдруг сказала Дубровская севшим голосом, и я послушно выполнил команду. — Ох ты ж… Так. Тихо-тихо, вперед. Направо есть поворот?

— Грунтовка, скоро совсем.

— Нам, кажется, туда, — побледневшая Мария схватилась за виски, обеспокоенный Володя обернулся к жене. — Да. точно туда, и теперь быстро. Я чувствую даже не страх, а безграничный ужас. Отряд, к бою! Похоже, там кого-то приносят в жертву!

В маленькой комнате отдыха, предусмотрительно запертой изнутри на зачарованный ключ — попытавшегося войти ждёт, для начала, недельная мигрень — Светлана Сильвестровна Серебряная с привычной грустью смотрела на себя в зеркало. На себя — настоящую. Не на иссохшую паучиху — это примитивный морок, не на здоровенную угрюмую бабищу — это маска, приросшая намертво, и одновременно — её персональные вериги. На всё ещё красивую тонкую, хрупкую женщину средних лет с большими печальными глазами. Раз в неделю, не чаще — маску долго снимать и ещё труднее надевать обратно — позволяла она короткие встречи с собой. Встречи мучительные, потому что быть собой нельзя, никак нельзя. Но необходимые — потому что не быть собой тоже нельзя…

А она хороша. Всё ещё хороша и привлекательна. И, наверное, даже могла бы иметь детей. Но не будет. Потому что нельзя передавать предрасположенность ко Тьме, которой княгиня вынужденно, но прилежно служила всю свою жизнь. А дети… Ей весь Замок — дети. Кстати! Где там шляется восьмой отдел?

Нет, она позволила еще пять минут продолжать молчаливый диалог со своим отражением, затем вздохнула, опустилась на диван, закрыла глаза и сделала до автоматизма доведенный долгими годами пасс рукой.

Через двадцать минут, грузная и мрачная, профессор из Тёмных искусств княгиня Серебряная вернулась в кабинет, потянулась к телефону.

— Аспирант Дубровская! Где вас там носит, докладывайте! Что? Что-о-о⁈ У меня под носом⁈ Поняла, иду. Навожусь по звонку. Держитесь, сейчас станет очень грустно. Вам — в первую очередь.

Фёдор Иоаннович бушевал не на шутку. Единственное, что радовало — капитальный разнос происходил по видеосвязи, а не во время церемониала наложения опалы или, того хуже, в опричных застенках. А так, конечно, веселья никакого не наблюдалось. Но Юрий Григорьевич терпел.

— Да охренели вы там с Фёдором на пару, что ли⁈ — орал царевич. — Три некромантских рода на Руси. Три всего, считать умеешь⁈ Свой вы почти профукали, вдвоём остались. Радзивиллов сперва дракон обезглавил, а дальше уже вы сами рады стараться. Сказать тебе, сколько их осталось после вашей маленькой победоносной войнушки? Сказать⁈ Пятеро!!! Всё, больше нету, кончились Радзивиллы! А вас, Ромодановских, и того — двое, старый, да малый, дураки оба. Одни Чанышевы в полном порядке, сорок два некроманта и куча детворы на подходе, но они на Востоке, аж в Берде* своём засели…

* Напомним, Берд славится восхитительными пуховыми платками.

— Уффф! Ладно, князь. То, что воровство небывалое пресекли — поклон и благодарность, великое дело сделали. Но так, как об истинной причине никто не знает и знать не должен, в глазах всех остальных это выглядит так, будто вы с Фёдором без затей вырезали на корню своих конкурентов… А Курбские⁈ — снова взвился Фёдор Иоаннович.

Князь пригорюнился. Исторической правды ради, стоило бы напомнить младшему сыну Государя, что и Радзивиллы, и Курбские сами напросились, объявив идиотскую войну, дабы замести следы предполагаемых убийств Фёдора и Серебряной. К слову, сильнее всего поголовье некромантов с запада уменьшила именно она, когда гвоздила своими чёрными штучками по взявшим ее клан в осаду войскам. Но нет, не тот случай, сейчас лучше вообще ничего не говорить. Да и всё прекрасно понимает царевич, но он в отчаянно дурацком положении: вынужден одновременно хранить научные секреты и присматривать за аристократической вольницей, пристально следя, чтобы в недобрый час на всех участках фронта хватило отличных специалистов. А тут обе эти задачи вступили в противоречие. Вот и бесится.

— … Курбских вы вообще оставили всего троих! Троих, из которых двое в скором времени переедут на Аляску. Им бы, по совести, на плаху, конечно, но тогда у нас вообще один желторотый метаморф на всю державу останется… Ладно, с этими понятно. В смысле, понятно то, что мы надолго, очень надолго остались без метаморфов — а это разведка, в особенности, дальняя. К Радзивиллам я сам на днях съезжу, прочту лекцию на тему «плодитесь и размножайтесь». Тьфу ты, прости Господи, мне ещё разводить Радзивиллов не хватало. Так, вернёмся к Ромодановским. Готовься, князь, сейчас я тебе опять по носу щелчок отвешу. Ты почто, старинушка, родную кровиночку без присмотра да без заботы оставил, ась?

— Не понял…

— Ах, не понял⁈ Ну, сейчас поймёшь. То, что кроме законных детей, иной раз и бастарды случаются — это ты знаешь, Федькиных добро обеспечил. А вот что у старшего твоего на стороне сын случился — проморгал. Я-то о нём случайно узнал, когда на прошлой неделе у Толстых конфуз произошёл: юный «племянник-сиротка» жены графа, подозрительно на эту самую жену похожий лицом, взял да и инициировался в некроманта, чего у Толстых отродясь не случалось. И да, на похоронах матери, давай уж называть вещи своими именами. Ну, взялся я копать — и накопал, что, оказывается, Софья Александровна Трубецкая за Льва Максимовича Толстого-то непраздной выходила, а перед тем с Андреем Юрьевичем Ромодановским два месяца интрижки крутила — о, нет, что вы, ничего серьёзного, ага… Короче, князь. Ребёнка — хотя, какой он, к лешему, ребёнок, пятнадцать лет парню, — там и прежде недолюбливали, подозревая плод греха, а уж теперь-то и вовсе жизни ему не станет. Так что забирай его как можно скорее, давай половину фамилии ну и, уж извини, ставь на довольствие. Это первое. А второе — как можно скорее надо женить на ком-нибудь из Чанышевых, там девок более-менее подходящего возраста — пропасть. Что требуется дальше — и так понятно, озвучивать не стану. Теперь ты меня понял?

— Понял, ваше высочество.