Гранит надгробий

Глава 26 Плюс один

Убиться веником: при въезде в усадьбу графов Толстых меня встречал ливрейный лакей и несколько вооруженных до зубов охранников в военной форме времен последней зарубы с Авалоном. Вооружены, правда, были автоматами Татаринова: ретрограды они там или нет, но Толстые всё же явно не дураки.

— Нафаня, снимай весь этот цирк, князя повеселим, — негромко проговорил я. Потом опустил стекло и надменно процедил: — Княжич Ромодановский к графу Толстому. Назначено.

Бледный лакей героически кивнул и открыл ворота — вручную. Бледные охранники расступились, на всякий случай приняв стойку «смирно».

— Благодарю за встречу, — брюзгливо бросил я, въезжая. — За почётный караул — отдельно, князю будет приятно.

По широкой ухоженной аллее я нагло подкатил прямо к ступеням главного входа в усадьбу. С невидимым домовым на плече поднялся к тяжёлым дубовым дверям, которые с немалой натугой распахнули передо мной ещё два ливрейных, оба бледные.

— Его светлость княжич Фёдор Юрьевич Ромодановский к его сиятельству графу Льву Львовичу Толстому! — провозгласил очередной бледный в ливрее.

— Мир этому дому! — громогласно возгласил я, воздев руки ввысь, и демонически захохотал.

«Мне отчаянно стыдно за коллег-газетчиков, — смятенно думал я, с самым зловещим видом следуя за провожатым в кабинет графа. — Сделали из меня монстра на ровном месте, а ведь я белый и пушистый! Вот даже обидно… немного. Ладно, прочь рефлексии, у меня встреча со Львом Толстым!»

Граф Лев Толстой, надо отдать ему должное, сохранял спокойствие и бледным не выглядел. Ещё в большой плюс я ему записал то, что на долгобородого автора «Войны и мира», чьи портреты замозолили мне глаза в далеком детстве прошлой жизни, он не походил ни чуточки. Да, дедушка весьма преклонных лет, но ничего общего.

— Здравствуйте, Фёдор Юрьевич.

— Лев Львович, — коротко наклонил голову и схулиганил, не удержался: — Я вас категорически приветствую!

— Явились насладиться нашим позором?

Так, разговор с порога пошёл всерьёз.

— Отнюдь, — серьёзно ответил я. — Просто забрать наше. Нечаянное, но наше. И я не вижу здесь никакого позора.

Увидев, что я не стал с порога бросать в бой легионы мертвецов, Лев Толстой осмелел:

— Да-да, не видите. А вот я очень даже вижу! Может, вам родовую фамилию сменить на Кукушкины, а? Подбрасываете яйца в чужие гнёзда!

Так, дедушку надо бы осадить, пока вразнос не пошёл.

— Скажите, граф, вы ведь читаете газеты, не так ли? — мягко спросил я, подпустив в голос мерзотности киношных персонажей типа Гримы Гнилоуста из «Властелина колец». — И вы наверняка читали, что в недавнее время нам довелось воевать с кланами Курбских и Радзивиллов?

— Да, читал, — подтвердил дед, пока явно не понимая, куда я клоню.

— Так вот, дражайший Лев Львович, не знаю, писали ли об этом в газетах, но Курбских после этого в живых оказалось лишь трое, из которых двое в тюрьме, а в некогда могучем и разветвлённом роду Радзивиллов на сегодняшнее утро оставалось всего пятеро некромантов. — И прошипел яростно: — Впрочем, с ними разговор ещё продолжается. Так вот, — вернул я голосу мягкие гнусные интонации, — вы уверены, бросая оскорбления великому роду князей Ромодановских, что желаете с нами повоевать? Мы-то можем уважить такие ваши побуждения, но что после этого останется от Толстых, кроме дыма и праха? К делу, ваше сиятельство! Нет и не было никакого позора. Что до связи моего покойного брата с тогда ещё будущей графиней Толстой — ныне, увы, так же покойной, — то не вам ли, прожившем на Тверди вшестеро против моего, знать, что такое меж людьми иногда случается? И да, от этого бывают и дети. Но, даже если рассматривать этот вопрос с точки зрения предрассудков нашего ханжеского аристократического общества, то оба участника этого, так вами называемого, «позора», уже мертвы — а мёртвые сраму не имут, подтверждаю, как некромант. Так что давайте мы с вами, как современные деловые люди, перестанем плести словесные кружева опасного остроумия, а просто сделаем то, ради чего я сюда приехал, и мирно разойдёмся, как караваны на Шёлковом пути? Уверяю вас, в эту секунду Ромодановские к Толстым никаких иных претензий не имеют.

Кажется, жуткий некромант Ромодановский выступил вполне убедительно. Нет, граф молодец, лицо сохранил, и бузить более не пытался. Такого животного страха, как его челядь, передо мной он тоже явно не испытывал. Но и на обострение более не шёл, требовать какой-либо сатисфакции от вопиюще молодого наглого белобрысого увальня — то есть, от меня, — не стал.

— Приведите волчонка! — крикнул Лев Толстой, позвонив в колокольчик.

Те же самые — или другие, но такие же — ливрейные лакеи втащили в кабинет графа мальчишку, связанного по рукам и ногам. А вот тут меня накрыло уже натуральным собственным гневом, и, нехорошо прищурившись, пришлось с полминуты дышать глубоко и ровно, чтобы не наворотить глупостей.

— Я не понял, — моему шипению могла бы позавидовать любая змеюка в ближайшем лесу. — Почему вы его связали⁈

— Развязать, немедля! — приказал Толстой. Лакеи, мешая друг другу, кинулись исполнять приказание. Едва мальчик обрел свободу движений, он оттолкнул лакеев и бросился к дверям.

— Алёша, стой! — крикнул я. — Я приехал забрать тебя отсюда!

Невероятно, но он остановился — у самых дверей, держась за ручку. Смотрел недоверчиво.

— Куда забрать? — глухо спросил он через целую вечность.

— К нам. К таким же, как ты. К твоему деду. В дом некромантов Ромодановских.

«Урса» мерно шла по почти пустой земской автодороге. Вдаль уносились убогие деревушки и зачуханные посёлки с потугой на городской тип. Прежде меня не на шутку волновал вопрос: почему в земщине, как правило, всё так скучно и убого? Память ехидно подбрасывала ответ в виде цитаты из Салтыкова-Щедрина о двух российских константах: пьют и воруют. Но почему, почему воруют-то, при очевидно жёсткой руке наверху вот уже полтыщи лет без малого? Дай ответ, Русь! — ясен пень, не даёт ответа…

Тема эта безысходностью своей надоела ещё во время летних странствий, поэтому сегодня я просто спокойно вёл машину в отчий дом, украдкой разглядывая в зеркале заднего вида своего пассажира. Высокий для своих лет, худой, как велосипед — но в лице, украшенном умопомрачительными большими серыми глазами (если у его матери были такие, все вопросы к брату Андрею снимаются), всё же улавливалось что-то такое наше — ромодановское, основательное. Ёжик тёмных волос — я единственный блондин в семье, в покойную матушку, и отец, и покойные братья были брюнетами.

Алёша, стараясь сохранять видимость безразличия на лице, на самом деле явно умирал от любопытства. И невиданный современный шикарный автомобиль (Толстые ездили на «Чайках» — машинах не менее роскошных, но шестидесятилетней давности, ещё на двигателях внутреннего сгорания), который едет быстро, но тихо. И здоровенный страшный медведь, назвавшийся его дядей, и неясная дальнейшая собственная судьба — но так хочется верить, что хуже уже не будет — всё это явно занимало парня, стрелявшего глазами во все стороны.

— Знаете, почему я с вами поехал? — тихо спросил Алёша.

Я припарковал машину на обочине и обернулся к нему.

— Почему?

— Вы, дядя Фёдор, хотя и страшный, но не стали орать на меня, пугать и бить.

«Снесу Толстых с лица земли! — подумал я. — Или дракону новому их солью: говорят, он страсть как не любят, когда несовершеннолетних обижают».

— Потом, — продолжал Алёша, — меня там вообще никто ничему не учил. Спасибо маме, что читать выучила, а уж библиотеку ихнюю я сам освоил… А вы обещали, что меня будут учить. Ведь будут же, да?

— Непременно будут, — ответил я, на всякий случай кинув взгляд в зеркало: не ползёт ли по щеке скупая мужская?.. Мда… Слёзы, говорите? У такой-то скотины? Охтыжблин, забыл отцов наказ!

— До новых встреч, дорогие друзья! — произнёс я, закрыв лицо руками.

— Чего?.. — удивился Алёша.

— Не фиксируйся, просто рабочий момент, — улыбнулся я, вновь повернувшись к нему.

— Ой, — ошарашенно произнёс парень. — А не такой уж ты и страшный…

— Для своих я вообще не страшный, Лёшка. Только для чужих. Ну, давай знакомиться. Меня Федей зовут. «Дядю» можешь опустить — при разнице в возрасте всего в три года это даже не смешно.

— А вы… ты брат моего настоящего отца, да?

— Да, самый младший. Твой отец и ещё один наш брат погибли на войне. Так что кроме меня и моего отца, увы, родственников у тебя нет.

— А какой он был, мой отец?

— Он был сильно старше меня, и общались мы мало. Вот приедем к деду, он тебе про него и расскажет, и покажет.

— К деду, — в голосе юного бастарда прозвучало понятное сомнение: с таким дедушкой, как Лев Толстой, других врагов и не требуется. — Он меня учить будет, не ты?

— В основном, он: я и сам учусь, и работаю. Но… Но кое-чему могу научить тебя прямо сейчас.

Я давно приметил метрах в двухстах от нашей стоянки небольшое кладбище.

— Застегни куртку, еще от простуды тебя лечить не хватало. Пойдём со мной.

Чавкая башмаками по слякоти, дошли до кладбища. Племянник посмотрел на меня скептически:

— Это, вроде, земщина. Здесь колдовать запрещено — кол в жопу, все дела.

— А кто тебе сказал, что мы колдовать собираемся? Погоди, ты что, в самом деле решил, что мы ни с того ни с сего средь бела дня пойдём мертвецов поднимать? Не-ет, дружище, не будем.

— А зачем же тогда мы сюда пришли? — недоумевал Алёша, — мы же некроманты?

— За маной. Запас маны, запомни, нужно регулярно пополнять. Некромантам, то есть нам с тобой, это проще всего делать на кладбищах. Так, вопросы потом. Сейчас смотри, запоминай, повторяй.

И я научил его заряжаться от могил. Сперва племяш немножко брезговал — не тем, что рядом усопшие, а просто холодно, мокро и грязно. Но превозмог себя и был приятно удивлён, заполнившись магической энергией.

— Уже можно вопрос? — деловито спросил племянник, когда мы вернулись к машине.

— Уже можно. Давай, жги.

— Федь, а ты не знаешь, чей коптер над нами?

Мне расхотелось шутить. В лесу у моей усадьбы тоже всё началось с коптера.

— Не знаю, но давай-ка в ближайшие минут десять-пятнадцать никуда не поедем.

— Почему?

— На всякий случай. Да и кладбище какое-никакое всё же рядом.

— Оно нам в случае чего поможет, да?

— Непременно поможет. Так. Давай-ка помолчим и послушаем.

Мы замерли. Коптер висел над нами, изредка мимо проезжали машины, больше не происходило ничего. Внезапно дрон начал снижаться, одновременно набирая скорость.

— Нафаня, съемка! Сдаётся мне, сейчас начнется.

— Слушаюсь, мой добрый сеньор, — прозвучал голос невидимого домового.

— Это что вообще такое было? — округлил глаза Алёша.

— Ничего особенного, это просто мой друг домовой.

— Офигеть как круто! А мне такого дадут?

— Если будешь себя хорошо вести — дадут, — совершенно серьёзно ответил Нафаня. — Но сильно попозже.

— А…

— А сейчас лезь-ка ты под машину, быстро! — скомандовал я, видя, как дрон заходит прямо на нас явно с недобрыми намерениями. — Нас вот-вот убивать будут!

— Вот уж хрен! — возмутился племянник. — Тебя, значит, убивать будут, а я отлёживайся? Не на того напал, дядя Фёдор! И вообще, давай уже сами его собьём!

— На кол захотелось⁈ — прорычал я, думая, что для видеозаписи разговор вот прямо то, что надо. — Мы в земщине! Пока на нас не нападут, мы пальцем не пошевелим! Прячься!

— Не буду! Ааааа! Ложись!

— Всем атас!

Мы порскнули по кюветам, потому что с коптера что-то сбросили, и я сильно сомневаюсь, что это просто послание, заверяющее нас в глубочайшем почтении. Ну, да, раздался взрыв.

— Хорошо, что не на рыдване поехал, такой еще поди найди. А «Урсу» новую купим, прокомментировал я результат попадания. — Оператор! моё лицо крупным планом, потом план разбитого мобиля!

— Есть! — чётко ответил домовой.

— Официально. Я, княжич Фёдор Юрьевич Роvодановский, и мой племянник, Алексей Андреевич Дановский, на автодороге Тула — Калуга подверглись ничем не спровоцированному нападению со стороны пока неизвестного противника. Настоящим заверяю, что нами будут предприняты все меры, необходимые для эффективной самообороны, — и, переведя дух, добавил: — А начнем как раз с этого дрона. Следи, чтоб он снова на нас не зашёл! — я потянул из кармана заветный блокнот с ручкой.

Мини-начерталка, она же упрощёнка. Так, надо совместить стазис и моментальную доставку в заданную точку. Как бы это… А. Кажется, сообразил — и я изготовил чертёж. Ну, была не была! — и запустил заклинание.

Что хорошо, так это то, что мой импровизированный стазис на удалёнке всё же сработал. А вот то, что он долбанул не по коптеру, а по внезапно решившей пролететь рядом вороне — это плохо. Птичку, конечно, жалко, но дрон мы так и не достали. Пока я обновлял чертёж, оператор на полной скорости увёл свою жужжалку подальше от нас, воевать стало не с кем.

— Он улетел, — несколько разочарованно произнёс Алёша.

— Ага, — подтвердил я, — и даже не обещал вернуться. Похоже, сейчас в бой пойдёт пехота.

— А нам свою собирать уже пора?

— Уже поздновато, но раньше было просто нельзя. Смотри, слушай внимательно, запоминай, — и я поднял всё кладбище.

Едва успел хоть что-то в них вложить — напали.

— Алёша, ты стрелять умеешь? — спросил я, извлекая меч из багажника искореженной машины. — Впрочем, отбой, стрелять нам пока не из чего, — вздохнул, глядя на автомат с погнутым стволом. И понял, что нестерпимо хочется сказать какую-нибудь идиотскую киношную фразу. — Ну, что, племяш, обагрим эту слякоть красненьким?..

Инне здесь понравилось. С ума сойти: у неё здесь был собственный дом! Ну, дом-не дом, но огромная, по её меркам, комната, большую часть которой занимал обширный стол, на котором перегородками были разделены её собственные «помещения». Правду сказать, ей это всё не очень-то требовалось, но сам факт! Повалявшись на диване в «гостиной», она могла перейти в «спальню», лечь в соразмерную ей, Инне, кровать, накрыться одеялом и сделать вид, что спит, как… как люди? Да, наверное. Это всё какая-то дурацкая, безумная игра — но как же интересно и необычно! На краю стола была «гостевая».

Со стороны Инны — очередной диванчик, рядом небольшой столик и торшер — с лампочкой, само собой. А с другой стороны — огромное кресло, в которое, обычно, садился сеньор Стрешнев и изредка сам страшный Дон Хуан.

Но сегодня у неё был совсем другой гость, а точнее — гостья. Симпатичная сеньора средних лет с аккуратной причёской, внимательными глазами необычного почти фиолетового цвета в безупречно чистом белом лабораторном халате.

— Здравствуй, Инна. Я — Варвара Мечникова, и я эмпат. Тебе знаком этот термин?

— Здравствуйте. Да, сеньора, я знаю, кто такие эмпаты.

— Отлично. Нам с тобой предстоят разговоры о чувствах и эмоциях. Опиши, какие из них ты испытываешь чаще всего?

— Любовь, гнев. ярость, упрямство, разочарование…Да все, наверное, сеньора — я ощущаю себя живым существом, и расстраиваюсь, когда что-то не получается. и радуюсь, когда удаётся что-то сделать, хорошо пошалить или даже просто так, вроде бы, и ни с чего.

— Ага. Чудненько, чудненько. А опиши мне эмоции, связанные с детьми. С твоими детьми.

— Я… Я не смогу. Это больше меня, у меня просто слов таких в голове нет, сеньора. Это как любовь, нет, жажда любви. Неутолимая. настойчивая… нет, нет. Не то я всё вам говорю, глупости… Но я правда не смогу вам объяснить. Для этих ощущений не существует языка.

— Спасибо, Инна. Это тоже ответ, и очень хороший.

— Чаю, Варвара Николаевна?

— Да, спасибо, Фёдор Иванович, не откажусь.

— Как вам первая встреча?

— Это очень, очень интересно, и, наверное, очень перспективно, господин гросс-профессор. Но есть проблема. Я её не читаю. Она не человек и вообще не животное, и для меня её просто не существует. Если позволите порекомендовать…

— Ну-ка, ну-ка?

— То я бы предложила привлечь к проекту простого земского психолога. Как раз по нему работа.

— Ага-а. То есть, цитирую, «очень, очень интересно, и, наверное, очень перспективно» — но вы по этой теме работать отказываетесь?

— Но что я могу сделать? Это же за пределами моих способностей!

— Вздор, голубушка! Вздор и нелепица! Да, согласен, забивание гвоздей микроскопом — плохая идея, но тут-то у нас нет ни гвоздей, ни микроскопа! А есть очень нехорошая тенденция, в которую вы, Варвара Николаевна, с разбегу бездумно — уж простите на резком слове — и угодили.

— И в чём же эта тенденция? — занервничала профессор Мечникова: покусывала губы, пальцы зажили отдельной жизнью.

— А в том, что мы отчего-то все дружно решили, что за пределами Богом данной при инициации специализации нам всем делать нечего.

— Но…

— Дослушайте. Я — геомант, и движение воздушных потоков меня не интересует. Я — природник, и мне нет дела до лечения кого бы то ни было. Я — биолог, и мне до свечки вся физика — и так далее. По собственной воле мы становимся заложниками, если не рабами, своих инициаций, утрачивая импульс к поиску, к накоплению знаний, к новым путям. Это очень плохо. Я, например, как менталист, ни Инну, ни её мужа тоже не читаю — их для меня точно так же не существует. Но они ведь мыслят? Мыслят, и ещё как. Я гонял их обоих по куче тестов, и убедился: это собственное мышление, более того, это настоящие, собственные эмоции, а не подбор подходящих вариантов из какой-нибудь базы данных. Мы их не видим, не читаем? Отлично, Варвара Николаевна! Это не фиаско, это всего лишь вызов нам с вами — приподняться над собой, освоить новое. Пусть не с помощью магии — ну и что? Мы — учёные, для нас не должно быть проторенных путей. Готовые решения — это уже технология, и это скучно. Вы согласны со мной?..