Гранит надгробий

Глава 15 Строгий выговор с занесением

— Да, это безусловный зачёт, — подтвердил директор колледжа. — Но теперь, Фёдор Юрьевич, соблаговолите утолить наше любопытство. Как вам удалось так быстро найти замену отсутствующему элементу? И почему вы сразу искали её на нас, проигнорировав остальное помещение?

— Ну, это же очевидно, — пожал я плечами. — Аудитория большая, шкафов и стеллажей в ней предостаточно, а так же парт с ящиками, в каждом из которых можно укрыть неведомую замену. Испытуемому элементарно не хватит времени обыскать такую площадь. Вывод: искомое находится рядом, в прямом доступе. На столах перед вами ничего, кроме бумаги и принадлежностей для письма, а также зачетной ведомости. Следовательно, то, что мне нужно, находится на ком-то из вас.

— Потрясающе, — заметил препод с серьгой в ухе. — Как правило, балбесы мчатся обшаривать шкафы, и потом пару часов наводят порядок.

— У меня другой вопрос, — Алексей Пахомович справился с очевидным потрясением и жаждал общения. — Как вам вообще пришла в голову идея, что то, что вы ищете, ни каким образом не похоже на пирамиду? И почему вы с самого начала искали драгоценные камни?

— Здесь мысль такая: пирамида — значит, преломление лучей, потока. Что ещё может преломить? Камень. Перстень господина директора в этом смысле был ненадёжен, так как не мог быть жестко закреплён и не дотягивал до нужной высоты — не зря же вы мне её сообщили? Колье Софии Зеноновны не подходило по той же причине, плюс россыпь мелких бриллиантов дала бы хаотичные и непредсказуемые отклонения потока, что едва ли нужно по условиям задачи. Ваша булавка, — я вернул ему драгоценность, — подошла идеально: надежно крепится, соблюдена высота, строгая огранка не допустит рассеяния.

— Вот это логика, — покачал головой профессор, возвращая булавку в галстук. — Но меня удивила ваша реакция. Обычно студентам сама мысль о том, что один или несколько элементов чертежа можно заменить, кажется настолько революционной, что они впадают в ступор. Вы же выглядели непробиваемо спокойным. Отчего так? К слову, вы вообще ничем не напоминаете восемнадцатилетнего юношу. Даже внешне выглядите лет на семь старше.

— Несколько дней назад в ситуации отсутствия нужного элемента чертежа мне в порядке импровизации довелось вообще смешать разные магические дисциплины, и я достиг нужного результата. Поэтому идея замены одного другим новой для меня не была. А что до возраста… До середины прошлого лета я ничем не отличался от сверстников, по крайней мере, в лучшую сторону. Однако случившиеся подряд две инициации и последовавшие за ними трудные приключения заставили меня резко повзрослеть. Типичному, как у вас выражаются, «балбесу» там было просто не выжить.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите про вашу импровизацию! — у Алексея Пахомовича глаза полыхнули натуральным интересом, прочие преподы тоже оживились. Слов про возраст, похоже, вообще никто не уловил — да оно и к лучшему.

Ну, я им и рассказал про «лети, лепесток», опустив некоторые ненужные науке детали.

— Фантастика, — выдохнул директор. — Никогда о подобном прежде не слышал!

— Но, господа! — ошарашенно начала София Зеноновна. — Это же… Это же просто…

— Это же просто тема курсовой работы студента Ромодановского! — энергично подхватил директор. — И звучит она как «Имплементация природных техник в начертательной магии», форма работы — научное сообщение. Научный руководитель — Алексей Пахомович Мельников, оппонент — София Зеноновна Вайсберг. А вам, Фёдор Юрьевич, предстоит самое тяжелое. Понять, что именно вы сделали, и как именно оно работает, чтобы вывести рабочий алгоритм для последующей практики. Очень, очень многообещающая тема!

«Воистину, язык мой — враг мой», — обреченно думал я, спускаясь по лестнице. Радости от сданного зачёта не испытывал ни малейшей.

«Надо бы хоть чуть развеяться. К Дубровским заехать, что ли? Решено!»

— Иньес.

— Да, любимый.

— Можешь общаться?

— Да. Приехала сеньора Мария, и уже второй час до меня никому нет дела, кроме сеньоры Софии, карамба.

— Что случилось?

— Она глубоко убеждена, что домовые обязаны трудиться круглосуточно. Поэтому сейчас я протираю пыль на шкафах в гостиной. Тряпочкой, представляешь?

— Какой ужас!

— Да, родной, и это надолго. Тут вековые залежи. Что у тебя?

— Мой сеньор в отъезде, так что сейчас — очень удобный момент отправиться к тому, кто нам поможет.

— Только бы у тебя получилось!

— Должно получиться, куколка. Я полностью готов.

— Каков твой план?

— Сейчас прыгну поближе к месту, где его содержат, и, пока светло, разведаю, что там и как. А ночью попытаюсь с ним побеседовать.

— Помни, любимый: ни в коем случае не угрожай ему. Угрозами мы только всё испортим.

— Кто бы говорил, сносительница замков!

— Здесь другое, Хосе. На кону — наше всё. Будь предельно осторожен. Обещаешь?

— Обещаю, Иньес.

— Люблю тебя.

— Очень люблю!

— Хосе!

— Да, родная?

— Твой сеньор приехал сюда.

— Чудесно. Значит, ему ещё долго будет не до меня. Я пошёл.

— Береги себя!

У Дубровских с порога попал в нежные руки Софьи Алексеевны и Катюши, был немедля утащен в столовую. Едва выяснилось, что я не обедал, мама Володи сыграла боевую тревогу и включила протокол «Всё, что есть в печи, на стол мечи», так что вокруг загудела суета. Слава богу, Дубровские не испытывали ни малейшей склонности к цыганскому искусству, потому что добавь сюда орду южан с гитарами, хоровым «к нам приехал, к нам приехал Фёдор Юрьич дорогой» — и картинка была бы полной. Я подарил Кате, у которой недавно был день рождения, максимально полный набор ижорских акварельных красок в характерных тюбиках, и этим мгновенно сделал девушку самым счастливым существом на Тверди. На невинный вопрос за чашкой кофе «А где Володя?» Софья Алексеевна сурово рубанула «Вовочка занят очень важным делом, скоро придёт». Но Катя при этом так выразительно и мило покраснела, что я понял, что у корнета Лопухиной случилась увольнительная, так что друг мой и впрямь занят делом, важнее которого нет на свете. Кивнул, улыбнулся и расслабился, попытавшись прогнать нарастающее ощущение тревоги. Что со мной может случиться? Я почти дома!

— Федя, а как ваш зачёт? — Спросила Катюша, и я немедленно рассказал ей, без лишних подробностей, как сдал зачёт по дисциплине, ещё неделю назад мне решительно незнакомой.

Тут принесли обед, и был он традиционно для семейства Дубровских хорош: не слишком обилен переменами блюд (ну да, гурман-папенька успел привить мне вкус к «плохому»), но зато вкусный и сытный. А что ещё надо усталому студенту?

— Гость в дом — удача в дом! — распахнул объятия Володя, входя в столовую. Я немедленно оставил жаркое по-степному и поспешил обняться с другом. Вид тот имел несколько утомлённый, но весьма счастливый — вот и чудесно.

Следом с лестницы вошла Лопухина, в домашнем платье, с влажными волосами. Поздоровалась чуть смущённо, но приветливо. Надо сказать, за те несколько дней, что мы не виделись, она сказочно похорошела. Или достаточно сменить опричную форму на нормальную женскую одежду?

— Матушка, — чуть дурачась, начал Дубровский. — Дозволите присоединиться к обеду?

— Садитесь уж, оглоеды! — махнула рукой Софья Алексеевна и рассмеялась.

После обеда оделись потеплее и, прихватив кофейник и корзинку с пирожными, пошли в беседку.

— Фёдор, ты чего напряженный такой? — спросил Володя. Напускной весёлости как не бывало.

— Да вот не знаю, — вздохнул я. — Никогда способностями к предвидению не обладал, а тут прямо ноет в груди, что приближается какая-то масштабная беда.

— Имей в виду, дружище: что бы там ни приблизилось, я с тобой.

— И я, — негромко сказала Мария.

— Спасибо, друзья.

Нет, жизнь не кончилась. Это было и плохо — потому что горе-то — вот оно, проклятое, никуда не делось, но и, что уж там, хорошо, потому как жить — лучше, чем не жить. Да, жить в клетке. И не просто в клетке, а построенной и охраняемой теми самыми людьми, которые веками не давали стране вдохнуть полной грудью и жить исключительно собственным разумением, а не по чьей-то там воле. Да-а, только по воле настоящей и убийственной — что такое менталист Грозный в твоей голове, Кирилл Антонович уже успел узнать на горьком опыте, повторения оного не желал ни в коем случае, так что был вынужден смирить бунтарские замашки и… просто заниматься наукой. Задачки ему здесь подкидывали, в принципе, довольно интересные, но мелкие, масштабности не хватало. И после того проекта, который он в одиночку задумал и успешно осуществил, размениваться на мелочи было, откровенно говоря, как-то уже не по чину и даже обидно.

Эх, Маша, Маша. Как же так вышло-то? Единственная дочь доктора Стрешнева погибла в результате нелепейшего несчастного случая, сломав шею на лестнице, и обезумевший от горя доктор магической биологии не нашёл лучшего выхода, как создать дочь заново*. И ведь почти получилось, но в последний момент, в самый день свадьбы дочкин жених Владимир Дубровский распознал-таки подмену…

*Более-менее подробно эта история изложена в романе «Бездарь и домовой».

Да и жилось здесь почти как дома. Жена рядом, весь собственноручно сделанный Стрешневым «зоопарк» здесь же, за вычетом кота Василия с женой и детьми: перенявший хозяйскую оппозиционность к властям, говорящий кот сумел эвакуировать семейство до тотальной облавы, которую устроили опричники со страшниками. Словом, всё почти хорошо. Но нет цели, и Стрешнев чувствовал, что такими темпами скоро в черную меланхолию впадёт. А жить всё же хотелось. Вкусно есть, цедить хорошие вина, регулярно наведываться к прекраснейшей жене. Вот и мучила учёного бессонница — которую ночь подряд.

— Доброй ночи, Кирилл Антонович.

— Кто здесь? — без особого испуга, благо, физическая сила никуда не делась, спросил Стрешнев и, включив ночник, увидел перед собой домового. Явный арагонец, хотя их же, вроде, всех вывели? Только седой и отчего-то одноухий. — Террибле Бромиста?

— Да, сеньор доктор. Меня зовут Хосе, и я действительно Террибле Бромиста.

— Простите, не верится. Как вам удалось уцелеть?

— Благодаря любознательности моего хозяина. Он узнал, как отключить меня от внешнего управления из лаборатории, и не допустил моей гибели.

— Это он отрезал вам ухо?

— Да.

— Хорошо. Что привело вас ко мне?

— Хочу предложить вам интересный проект. Как насчёт создания на Тверди новой расы разумных существ?

— Хм, однако! Вы имеете в виду домовых арагонского типа?

— Именно, сеньор.

— Премного занятно! — развеселился доктор. — То есть вы, как последний уцелевший, приходите ко мне, и хотите, чтобы я сделал вам подружку и снабдил вас обоих необходимыми для размножения органами?

— Только последнее, сеньор доктор. Только последнее. Жена у меня уже есть. И мы очень любим друг друга. Но мы действительно последние.

— Интересно! Признаться, сударь вы мой, действительно интересно! Но как вы себе это представляете? Вам известен мой нынешний статус?

— Да, конечно.

— И?..

— Я в состоянии мгновенно перенести вас куда угодно.

— Только не отсюда, мой маленький друг. В этом месте вы со всеми вашими чудесами — бессильнее младенца.

— Значит, помогу вам выйти туда, где это станет возможным.

— Допустим. А как быть с моей женой? Вы представляете, что с ней будет, если я сбегу, а она останется?

— Карамба! — ругнулся домовой. — Тогда заберем ее с собой.

— И куда мы все переместимся?

— В любое место, какое вы укажете.

— Предположим. А вы сможете обеспечить нам хоть какой-нибудь уровень комфорта?

— Любой, — не сморгнув глазом, ответил Хосе.

— И вопрос: а мне-то это всё зачем? Что я с этого буду иметь?

— Во-первых, вы станете автором уникального проекта, каких не знала мировая история. Во-вторых, вы получите пожизненную помощь домовых — сперва нас с женой, впоследствии наших детей и внуков.

— То есть, вы собираетесь предать своего хозяина, который спас вам жизнь?

— Нет! — рявкнул Хосе. — Но я вполне могу помогать вам, одновременно служа ему.

— Как-то у вас всё пока вилами по воде, — с сомнением покачал головой Стрешнев.

Дверь открылась бесшумно. На пороге возник рыжий бородатый мужчина в мятом белом халате, заляпанном, в том числе, определённо, кровью.

— Однако, здравствуйте, как говорит один мой знакомый учитель из Полесья, — произнёс он, щёлкнул пальцами, и Хосе обмяк безжизненной тряпочкой.

У нас получилась чудесная ночь. Увы, последняя на многие месяцы — так мы с Наташей договорились, чтобы не рисковать едва зародившимся у неё под сердцем малышом. Но прямо сейчас нам было несказанно хорошо. Мы просто молча лежали, обнявшись, и просто молчали о главном.

Тем чужероднее прозвучала трель видеовызова.

— Какого хре… — протянул я руку за планшетом, но, увидев, кто меня вызывает, прикусил язык и принял вызов, отвернув экран от Наташи, пусть даже она успела юркнуть под одеяло. Такие вызовы необходимо принимать в любом состоянии в любое время суток. — К вашим услугам, Фёдор Иоаннович. Доброй ночи.

— Милостивый государь Фёдор Юрьевич, — с суровым сарказмом в голосе изрёк царевич, держа в руке обездвиженного Нафаню. — Соблаговолите явиться ко мне в Слободу сегодня в… — тут он посмотрел на наручные часы. — Да, успеете. В десять часов утра. Для получения строгого выговора с занесением, — и разорвал связь.

— Фе-е-едя… — голос жены дрожал, глаза казались огромными. — Что ты натворил⁈

— Не я, — покачал головой. — У него Нафаня, в отключке. Но как и зачем он туда попал — понятия не имею.

— И что теперь будет?

— Полагаю, ничего особенно страшного, — немного подумав, ответил я. — Потому что в противном случае усадьбу уже штурмовали бы опричники. А в самом худшем варианте у меня бы просто взорвалась голова. А так — всего лишь на ковёр вызывают, причём почти вежливо. Спи и ничего не бойся. А я поехал выручать Нафаню.

Я гнал «Урсу» в столицу, не обращая внимания ни на дорожную милицию в земщине, ни на камеры в более цивилизованных местах, и думал только о том, что же, чёрт его побери, натворил этот комок магических заклинаний и неведомой хтони, что сам Грозный не поленился среди ночи вызвать меня пред свой лучезарный лик. И ещё думал что вот оно, то самое полножопие, предчувствие которого тяготило большую часть дня.

До Александровской Слободы долетел, почти нигде не останавливаясь. Прошёл необходимые проверки, был направлен в нужном направлении и без четверти десять уже сидел на крайне неудобном стуле перед кабинетом, табличка на двери которого гласила: «Nachal’nik Glavnogo Shtaba Ego Velichestva Uchyonoy Strazhi statskiy sovetnik gross-professor Fedor Ivanovich Poliklinikov».

Его высочество гросс-профессор предполагал мотать мои нервы на кулак. По крайней мере, полчаса спустя, в десять с четвертью, приёмная оставалась такой же безлюдной. Но я не дал ему глумиться над собой дальше, и просто заснул, сидя на этом ужасном стуле. И проснулся от того, что кто-то тронул за плечо.

— Уже пора, — даже как-то участливо сказал Грозный-младший.

Я посмотрел на часы: половина двенадцатого. И вслед за царевичем вошёл в кабинет.

Обстановка кабинета начальника главного штаба до того поразила нарочитым аскетизмом — будто в земщине оказался — что я даже проснулся.

— Ну, что, — ласково начал он. — Доигрался, Фёдор Юрьевич?

Нафаня, по-прежнему безжизненный, лежал на столе.

— Видимо, да, ваше высочество. — Хотя, признаться, до сих пор не знаю, где, в чём и как я доигрался.

— Вот как раз в этом: в том, что не знаешь ни хрена, — с некоторой злостью в голосе сказал Фёдор Иоаннович. — А я ведь предупреждал, чтобы бдил. И надо было понимать, что не только за личем своим, но и за этим вот недоразумением.

— Что он натворил, ваше высочество?

— Пробрался на тщательно охраняемую территорию, вступил в контакт с опасным для Государства Российского заключённым, и, ни много ни мало, предложил ему организовать побег.

Я непроизвольно присвистнул.

— Вот и я говорю, «ого», — согласился мой собеседник. — Свершиться этому безобразию я, естественно, не дал. На самом деле, я вовсе не обязан не спать ночами, чтобы контролировать, чем там мои дорогие гости заняты. Но тут им всем сказочно повезло, что припозднился я с опытами. Потому что, будь вместо меня дежурная смена охраны, по инструкции все, замышляющие побег, должны быть немедленно уничтожены. Молчишь? Правильно делаешь. Здесь Учёная Стража, здесь столько Франкенштейнов сидит… Так! Вину за недогляд признаёшь ли?

— Признаю, ваше высочество.

— Что придётся ответить, понимаешь?

— Отчётливо. — Перспективы возвращения домой представлялись мне всё более туманными.

— Вот и хорошо. Не бойся, бить тебя, лишать свободы и тем более казнить пока никто не собирается. Но отслужить придётся. Вот приказ о прикомандировании школяра Ромодановского Фёдора Юрьева к Песчаному Замку, что во граде Воронеже, с повелением явиться на службу и представиться профессору из тёмных сил Серебряной завтра в полдень.

— Простите, ваше высочество, но я не понимаю, что всё это значит.

— Это значит, некромант Ромодановский, что теперь ты страшник. И не журись, в школярах ты не надолго. Студиозисом станешь через месяц-два, а там и сам не заметишь, как до профессора из некромантии дослужишься. Все прочие вопросы — завтра по месту службы.

— Да как хоть найти этот замок?

— А, да. Вот координаты для Путеводного Клубочка.

— А мой домовой?

— Пока останется у меня. Помимо прочего, он предложил действительно интересный проект, и я подумаю, не реализовать ли его, в самом деле. Всё, свободен, — и, хоть на миг смягчившись, гросс-профессор Поликлиников усмехнулся: — удачи, школяр! И да. О месте службы не говори никому. Вообще.

— Даже отцу?

— Его я сам уведомлю. Ступай уже.