Гранит надгробий

Глава 13 Дура лекс и мыши

К внеплановой шалости Нафаня отнесся творчески. Хулиганство предполагалось масштабное, громкое, и крайне важно сделать так, чтобы комар носа не подточил — в смысле, чтобы подозрение не пало ни на сеньора Ромодановского, ни вообще на кого-нибудь из магов. Поэтому несколько часов домовой старательно шерстил Сеть, подбирая самые подходящие варианты. Наконец, нашел. Вещество, синтезированное им, отвечало всем требованиям: оно сохраняло нужные свойства достаточно долго, при этом само испарялось практически бесследно за несколько часов. Если даже потом пригласят какого-нибудь крутого специалиста из Александровской Слободы, он ничего не найдёт. Но не пригласят, постыдятся.

Ровно в четыре часа ночи (или утра, если угодно) коварный домовой щедро окропил своим зельем стол начальника милиции города Тарусы капитана Копейкина, а остатки распределил по соседним кабинетам. Несколько капель досталось лестнице, ведущей в подвал. Затаился на перилах и стал ждать.

Ожидание продлилось от силы пару минут: из неприметной щели выскочила любопытная мышка, поводила носом и восторженно воспищала: судя по мощному запаху, где-то совсем рядом находилась огромная куча вкуснейшего пшеничного зерна. На ее писк выскочили еще три мыши, всё поняли и тоже шумно порадовались. Бог весть, как оно работает, но не прошло и четверти часа, а здание городского управления милиции в темпе наводнения заполнялось мышами. Довольный собой, невидимый Нафаня потёр руки и выбежал на улицу. Из предосторожности перенесся домой он только от дома, где жила ужасная могущественная сеньора Цветаева.

Марина Ивановна после вчерашнего спала крепким сном и ничего не заметила.

Если вы думаете, что после очередного мостового висения и связанной с этим внезапной дипломатической победы усталый герой плюхнулся на ложе из лавров, где, в неге и томлении поедал сочные спелые фиги, то вы так больше не думайте. Лавр у нас не растёт, и слава богу: у меня на него обнаружилась суровая аллергия. Фиги, они же инжир, штука, конечно, вкусная, но при поедании в больших количествах надёжно и довольно надолго привяжут вас к санузлу, а мне такое зачем? Кроме того, на свете существуют друзья — Володя Дубровский, например, так что дома я принял душ, отобедал, полчаса поболтал с женой, а потом в экстренном порядке приступил к постижению основ судебно-медицинской некромантии, наставление по которой в начале двадцатого века написал Андрей Фёдорович Ромодановский, дядя моего отца. Князь аж засветился, когда я попросил у него эту книжку.

Дело в том, что Володя в ранге частного детектива распутывал очередное заковыристое дельце. Как обычно, с помощью пяти кофейников и пачки сигарет он уже всё разгадал, но для надёжной доказательной базы нужна была эксгумация. Вот он и подумал, что знакомство с одним некромантом может серьезно помочь продвинуть расследование. А я что? Долг платежом красен, да и просто — дружба есть дружба, да и такой дичью, как эксгумация, я пока не занимался. Не сказать, чтоб оно было приятно, но — по профилю, и вообще интересно. Кроме того, эта процедура на Тверди, если верить моему двоюродному дедушке, коренным образом отличается от аналогичной на покинутой мной Земле. Так что усердно грызём новые надгробия, тем более, что Дубровский уже получил разрешения на процедуру и от родственников безвременно усопшей, и от городских властей Боброва, где нам и предстояло работать. Последнее представлялось очень нелишним, поскольку памятный мне по вампирскому мальчишнику Володи город Бобров всеми своими квадратными километрами находился в земщине.

Утро выдалось туманным и седым. Наташа трогательно улыбнулась во сне, когда я её поцеловал, прежде чем выйти из спальни. Короткий завтрак, термос с кофе и «аварийный» пакет с бутербродами — Семён Семёныч Говорухин такие вещи понимает без дополнительных подсказок.

Рыдвану сегодня предстоит поскучать в гараже, потому как мои умельцы восстановили «Урсу» после птичьего беспредела, так что обретать новый некромантский опыт мы с Евгением Фёдоровичем поехали со всем доступным комфортом. Баллада о мёртвом коне, пост номер раз в новеньком, с иголочки, блоге поэта Рукоприкладского, имела успех столь сокрушительный, что сдвинула в рейтинге на вторую позицию очередные рукомашества железобетонного лидера — пана-атамана Бабая Сархана Хтонического, глазам не верю. Тем не менее, решили не частить, и следующий поэтический ролик выпустить завтра. После урока поэзии в Тарусе Евгений Фёдорович, блестя глазами, без умолку тараторил о высшей поэзии, о том, как он это всё будет осваивать, и доставал требованиями немедленно раздобыть ему учебник птичьего языка. Плюнув, я ещё вечером связался с Цветаевой, она, гнусно хихикая, порекомендовала сборник стихов «Пустоцветское танго» за авторством Велимира Хлебникова. Я эту книгу немедленно приобрел, причём вместе с букварём и прописями, и, в свою очередь, хихикая не менее гнусно (хоть и внутренне), преподнёс это всё нашему поэту с пожеланием освоить грамоту как можно скорее. Так что досуга у Есугэя не случится ещё очень долго.

Где-то примерно на границе моих владений на дороге повстречали дорожный патруль — причём, по словам наблюдательного Евгения Фёдоровича, тот же самый, что совсем недавно пытался выставить мне несуразные претензии. К «Урсе» они отнеслись с церемониальным подобострастием, но, увидев в окне моё распространяющее лучи добра лицо, отчего-то страшно возбудились, и в зеркале заднего вида я наблюдал целую эмоциональную пантомиму, общий смысл которой читался без труда и описывался единственным словом: «досада». Тут уже мне стало не на шутку интересно, и я вызвал своего управляющего.

— Да, Фёдор Юрьевич. Забыли что-нибудь? — моментально откликнулся Говорухин.

— Нет, Семён Семёныч. Но тут вот какое дело. Проверьте, пожалуйста: отчего местная дорожная милиция проявляет ко мне повышенный интерес? Причем, похоже, их, в первую очередь, интересует мой рыдван, а уж потом я, многогрешный.

— Будет исполнено. Перезвоню, как узнаю.

Он перезвонил уже минут через десять, и история вылезла и впрямь вполне досадная. Рыдван я приобрел летом в Калуге, а она сервитут, так что я просто на камеру подтвердил, что приобрел, и дал обязательство в обозначенные сроки добраться до тамошних властей и завершить оформление сделки. Но уже на следующий день события завертелись таким калейдоскопным вихрем, что вся эта бюрократия вылетела из головы — а сроки к настоящему моменту, конечно, давно сгорели. И еще нюанс: покупал-то я машину как изгнанник с безликой фамилией Нетин, но почти мгновенно после этого был восстановлен в правах как Ромодановский, а паспорт Нетина отец потом утилизировал в той же Калуге. Так вот, еще раз про бюрократию. Вся эта неразбериха привела к тому, что в милицейских базах автомобиль значился, как — внимание, барабанная дробь! — угнанный Ф. Ю. Ромодановским у Ф. И. Нетина, предположительно убитого (!) тем же Ромодановским. И всё это было бы смешно, когда бы не было до крайности печально, ибо нет в любом из миров никого и ничего, кроме персоны абсолютного монарха (слава, слава Государю-менталисту!), способного справиться с неповоротливой тупизной бюрократической системы.

— Семён Семёныч, дело серьёзное, откладывать нельзя. К завтрашнему утру мне понадобится парадная одежда, а так же все доступные документы, вырезки из прессы и Бог весть откуда ещё, подтверждающие, что я мало, что белый и пушистый, так ещё и очень полезный и нужный Государству Российскому человек.

— Задачу понял, займусь, — серьёзно, без обычного своего слегка легкомысленного энтузиазма, откликнулся мой управляющий.

Дубровский ждал нас на окраине Боброва, у ворот довольно милой частной усадьбы, построенной в стиле, который здесь именовали «эльфийским», а в моём прошлом мире жительства сочли бы разновидностью модерна. Пока шли от ворот мимо дома и через обширный ботанический сад с вечно цветущими сиренями, магнолиями и глициниями (разрешение на поддерживающую природную магию выдано в 1876 году «на вечные времена»), Володя ввёл меня в курс дело. Семья Болоховитиновых, захиревший остаток некогда могучего клана природников, чинно-мирно и никого не трогая проживала здесь, возделывая свой сад и более ничем не занимаясь. Отец, мать и дочь двадцать восьми годов от роду. Одним не самым прекрасным утром дочь, по имени Лиза, была найдена в своей комнате бездыханной. Вопреки недвусмысленным требованиям закона, власти о смерти извещать не стали, а просто похоронили на семейном кладбище к дальнем конце ненаглядного сада.

Спустя какое-то время прибиравшаяся в доме служанка сочла, что шикарный, последней модели планшет от «Яблочкова» покойнице уж точно никогда не пригодится и присвоила гаджет. Вопреки рекомендациям производителя, никаких паролей на нем не было, поэтому эта самая Матрёна в тот же вечер получила полный доступ к переписке усопшей барышни, а, ознакомившись с ней, пришла в ужас и с повинной бухнулась в ноги хозяину. Тот, в свою очередь, прочел переписку дочери и вызвал Дубровского, потому как тот имел репутацию мастера распутывать деликатные дела так, чтобы об этом не было известно тем, кому не надо. К властям Болоховитиновы были в вялой оппозиции — не любили, но и активных действий не предпринимали, магов и аристократов, по большей части, сторонились, а коллег-природников зачем-то люто ненавидели. Ничего удивительного, что с таким комплектом жизненных установок род определённо доживал последние годы: Нестор Тимофеевич и Евпраксия Андреевна пребывали в тех летах, когда о деторождении задумываться уже не принято, а Лиза была их единственным весьма поздним ребенком. Да, выглядели эти ботаники тоже на все свои годы, потому как идти против природы в этом семействе считалось смертным грехом.

Так что же было в переписке мёртвой барышни? О, ничего особенного. Амурные воздыхания, полунамёки, флирт — вот только адресатов таких посланий было больше одного и даже больше десяти. Очевидно, тяготясь долей пленницы старинного сада, Лиза Болоховитинова искала способ выскочить замуж и вырваться на волю. Да вот сделать однозначный выбор отчего-то не сумела, и почти одновременно оживлённо флиртовала с отпрысками сразу нескольких родов, включая такие фамилии, как Вяземские, Нарышкины, Апраксины и даже Ермоловы. Дубровский сделал стойку и предположил, что девушку убили, когда кому-то из молодых клановых аристократов, которые кротостью нрава и законопослушностью отличаются нечасто, просто надоело, что ему морочит голову какая-то провинциалка. А может, она прокололась, и влюбленный понял, что он не один, и даже не первый в списке. Внимательнейшим образом изучив корреспонденцию барышни, Володя выделил пятерых претендентов на роль убийцы — с ними Лиза общалась больше, страстнее и подробнее, чем с прочими, включая даже такие шалости, как отправка своих интимных фото и «умозрительное соитие»*.

* Автор предполагает, что это твердянский аналог виртуального секса, возможно, с какими-то магическими практиками, и не теряет надежды когда-нибудь удовлетворить своё (и читателей) закономерное любопытство по этому деликатному вопросу.

Конечно, в кандидаты номер один просился молодой Ермолов из боковой ветви — просто за счёт клановой специализации и соответствующей репутации. Но Володя всегда настороженно относился к очевидным решениям, и потому проверил всех. На правильный ответ его натолкнули цветы, то и дело появляющиеся на могиле Лизы. Это были ландыши. При этом отец и мать Болоховитиновы в один голос уверяли, что Лиза терпеть не могла эти цветы, да и вообще в их семье выращивать такое было не принято. Тогда Дубровский вернулся к переписке, вчитался повнимательнее и увидел, что большинство молодых людей из этой пятёрки, скорее, всё же забавлялись, тонко — очень, очень тонко! — издеваясь над несчастной, чтобы получить новые голые фотки, тогда как восемнадцатилетний Михаил Апраксин влюбился в таинственную незнакомку до полной потери головы. А был он при этом пустоцветом-природником.

И вот теперь при помощи знакомого некроманта Володя собирался получить подтверждение этой внешне непротиворечивой версии. Стало быть — мой выход, прямо вот к этой буйно колосящейся ландышами (запах убойный) могилке.

— … а вернись-ка ты, дева красная, в мир щебечущий, яркий да солнечный, испроси свою душу обратно ты, лишь на краткий миг, на мгновение. То не ради потехи да прихоти, но лишь правды для установления. Грех сей страшный перед Создателем на себя беру мерой полною.

И вот она перед нами — бледная, прекрасная, живая.

— Евгений Фёдорович, часы, — приказал я. Есугэй достал из внутреннего кармана и установил на парапет из черного камня обыкновенные песочные часы. Песок посыпался. — Володя, у тебя не более пяти минут.

— Зачем вы меня вернули в это проклятое место⁈

— Елизавета Несторовна, это ненадолго. Я Владимир Дубровский, расследую обстоятельства вашей смерти.

— Нечего тут расследовать, — фыркнула покойница. — Меня убили.

— Это мы поняли, — успокаивающе поднял руки Володя. — Осталось выяснить, кто и как. Надо полагать, это был Михаил Апраксин?

— Оставьте в покое бедного мальчика! Он и так почти с ума сошел уже, у меня нет сил что ни день являться ему и утешать! Ох, дура я, надо было просто брать его в мужья — себе на радость, отцу назло! Он ведь любил меня! И до сих пор любит! С чего вы вообще взяли, что это он⁈ А, вы про ландыши, что ли? У Миши аллергия на них, он при всём желании не смог бы их вырастить. Вы не понимаете, природная магия…

Песок в часах стремительно перетекал вниз.

— Но кто тогда⁈

— Нарышкин, конечно, — слабо улыбнулась она. — Я ему даром не нужна, Коле втемяшилось получить имение, остатки денег и, прежде всего, сад. Очень уж хотел он жить в таком красивом садике, сволочь. Я слишком поздно узнала. И то, если б он мне спьяну не позвонил… А я, дурында, сказала, что люблю другого.

— Но он же не природник!

— Зато признанный мастер начертательной магии, — уже тая в воздухе, прошелестела она. — И изучил её всю, включая самые тёмные разделы. Прощайте, господа.

И мы остались в тишине над могилой, поросшей ландышами.

— Что ж, — вздохнул Дубровский, выключая камеру в смартфоне, установленном на штативе. — Доказательством это считается. Но я уязвлен. Нужно доказать его вину на основании переписки.

— То есть, подогнать под ответ, — хмыкнул я.

По мне градом катился пот, маны не осталось ни на чих воробьиный, и появилась мысль пробить новую дырку на ремне. А ведь дед в своём «Наставлении…» предупреждал, что процедура очень затратная. Учту на будущее, и на эксгумацию без Нафани больше не поеду.

Красивее, чем был в роли жениха на собственной свальбе, я вошел в кабинет калужского чиновника, должность которого воспроизвести не возьмусь. Что-то вроде «старший специалист по исправлению прискорбных коллизий, связанных с делопроизводством в сервитуте Калуга». Представленные доказательства, включая письменные и видео заверения отца и полковника Азарова, характеристику с места учебы, копии документов из Чародейского приказа и прочая подобная макулатура всего за полчаса позволили убедить этого властелина судеб в том, что Фёдора Нетина мы с отцом не убивали, что этим самым Фёдором был я, и что в настоящее время я им более не являюсь. Следующие полчаса мы угробили на то, что вот я заплачу штраф — отлично, наличными деньгами, — и сделка купли-продажи автомобиля ЗиС-169 с конструктивными отличиями от заводской модели будет завершена, какое-либо преследование указанного мобиля, представляющего для меня личный сентиментальный интерес, прекратится, и третьи лица, включая находящихся при исполнении служебных обязанностей, прекратят всякое преследование означенного транспортного средства.

Фух. Уладили. Пятьсот денег — это очень много, конечно. Но за рыдван не жалко — и я положил на стол пять стоденьговых монет.

— Официально заявляю, что производство по делу о хищении Фёдором Юрьевым сыном Ромодановским не до конца купленного автомобиля у мещанина Фёдора Иванова Нетина прекращено! — произнес чиновник, выключил камеру, скинул мои монеты в ящик стола и снова включил камеру. — Переходим к следующему вопросу. Господа из Сыскного приказа, прошу!

Открылась дверь приёмной, вошли трое: один со скучной внешностью непьющего сельского учителя, и два нерассуждающих мордоворота. За ними бесшумно просочился Есугэй. Очки он снял, и нехорошо прищуренными глазами оценивал ситуацию.

— Господин Ромодановский, — таким же серым, как весь он сам, голосом начал «учитель». — Вы арестованы для разбирательства по делу о нанесении ущерба в особо крупном размере Управлению милиции города Таруса. Соблаговолите не оказывать сопротивления.

— Евгений Фёдорович, — спокойно произнес я. — Отправляйтесь в дом отца моего и, будьте так добры, передайте, чтобы, пока тянется это разбирательство, на пушечный выстрел не подпускал ко мне никого из рода Курбских, Ипполита Матвеевича же — в особенности.

Есугэй коротко кивнул и так же бесшумно вышел.

— Господа, склоняюсь перед законом. Я в вашем распоряжении.