Гранит надгробий

Глава 4 Выбор

В ответ на наши волхования с целью имплантации Есугэю поэтической души, близлежащая Чигоракско-Танцырейская хтонь извергла особенно много летающих чудищ, и их скопление издали действительно сильно смахивало на хорошую такую грозовую тучу. Первую-то волну отбили почти без нас, но вот вторая внушала уважение, опасения и что еще может внушать обстоятельство непреодолимой силы, которое нацелилось тебя сожрать? Вот-вот, страшно мне было не по-детски.

Разработанные мной стратегия и тактика в войне с летающими целями для пятитысячного малообученного войска, весьма насыщенного автоматическим оружием и, что важно, боеприпасами, оригинальностью не блистали: задирай ствол в сторону цели и фигачь со всей дури на расплав ствола, надеясь попасть. Учитывая массивность надвигающейся на нас «тучи», должно было сработать.

В основном, оно и сработало. Периодически «что-то шло не так», и целые подразделения моей армии, к полному отчаянию командиров из местных, отвлекались от боя и начинали бессмысленно и бессистемно пинать балду, и тут нужен был я, чтобы дать им животворящего магического пенделя. Поэтому я не сидел на месте ни секунды, а мотался по позициям, то и дело приводя в чувство и возвращая в бой отчаянно тупящих зомбарей. Мне до папы далеко пока, такую ораву даже на не самой сложной задаче держать ещё не получается, вот и приходится ручным методом в непосредственном контакте. Хотя, как говорят, на субботнике в Алексине сильномогучему некроманту князю Ромодановскому тоже побегать пришлось, исправляя мои косяки.

Короче, как бы там ни было, сбитые твари с неба сыпались исправно, а живые наконец-то перестали до нас долетать. Опричники тоже немало вражьих сил оттянули на себя, и — пока, во всяком случае — справлялись сними без потерь.

Есугэй, несмотря на мои вполне обоснованные подозрения, роль телохранителя по-прежнему отыгрывал безупречно, и небо надо мной держал чистым. Можно не отвлекаться на птиц и сосредоточиться на работе — что я и сделал.

Понятия не имею, сколько прошло времени, но внезапно — так мне показалось — над городом закончились птицы. Мы победили! Ура, можно, как и положено усталому герою, бессильно опуститься на травку. Ага, размечтался.

— Мы всех победили, мой хан, — с почтением в голосе проговорил Есугэй. — Нельзя ли теперь вернуться в ту чайхану, где мы были сперва? Кушать очень хочется, — простодушно признался он.

Сначала я обалдел. В моем сознании он так пока и оставался поднятым мертвецом, чуждым физиологических желаний. Потом вспомнил: да, я самолично создал ему и желудочно-кишечный тракт, и прочее наполнение человеческого тела, последствия чего мы все вместе сейчас и расхлебываем. Так что ничего удивительного, что это всё начало испытывать элементарный человеческий голод. К тому же, с самого появления в Борисоглебске монгол натурально рук не покладал и элементарно устал. Э-э-э, стоп. Он у меня теперь и по девочкам бегать станет? С его-то поэтической натурой… ой, держите меня семеро!

— Мой добрый сеньор, — раздался над ухом тихий голос домового. — Поддержу просьбу вашего телохранителя: нам срочно нужно вернуться в «Дуплет», нужна помощь. Сеньор Дубровский умирает.

— То есть как умирает? — подскочил я.

— Лечил людей до последнего, вход не удержали, ворвались птицы. Почти сразу туда прибежал опричный десант, но было поздно.

— Так! Господа покойники! На кладбище! Бегом! Марш! По могилам — и упокоиться, сказал! — в памяти встал капитан тарусской милиции Копейкин, которого мне наконец-то удалось к месту процитировать.

— Эликсир сделать сможешь? — уже на бегу спросил я Нафаню. Есугэй не отставал.

— Нет, мой добрый сеньор, — со вздохом произнес домовой. — То есть, когда-нибудь смогу, конечно, но не сейчас.

— Почему?

— Мне почти всему приходится учиться заново. Как оказалось, многие наши знания и умения не были нашими. Они хранились не в наших головах, а в особом приборе в лаборатории. А после того, как мы отправили ее в преисподнюю, каррамба (далее непереводимая игра арагонских слов), внезапно поняли, что остались почти пустыми. И все знания надо добывать заново. Телепортация осталась — потому что это было предпоследнее из умений, что я применял. Ну, и боевые возможности при мне. Остальное придется узнавать почти с самого начала. Я даже терминалом связи сейчас быть не очень-то могу, — и Нафаня горестно вздохнул, смущенно поёжившись на моём левом плече.

Самое занятное, что я прекрасно понимал, о чем он говорит: облачные технологии знал не понаслышке — в собес, поликлинику и прочие присутственные места в той, прошлой моей жизни, приходилось наносить по нескольку визитов, пока несчастная женщина-оператор достучится до того облака, где хранится информация о моей бренной тушке.

Значит, вот в чем секрет фатального всемогущества «Ужасных проказников»? Но тогда выходит, что арагонские мудрилы, мир их праху, были кончеными идиотами: вместо того, чтобы изводить домовых на корню, их достаточно было просто отключить от сервера…

Но это всё теоретические умствования, а сейчас меня сильно беспокоила судьба Володи. На местную медицину рассчитывать не приходилось, уж коли самого Дубровского — пустоцвета, на минуточку — время от времени тягали сюда на инциденты. Только бы у опричников был свой медик! Только бы был…

Я бежал и думал: Охрана сплоховала, но хотя бы лечил он столько, сколько был в силах: маной Володю подпитывали. Круг «батареек» из местных и… и ещё кто-то. «Мы сделаем немного по-другому», — сказал тогда Нафаня, и он явно имел в виду не борисоглебских пустоцветов, управлять которыми просто не мог. Значит, это был тот самый загадочный «второй», с которым они мстили за погибших братьев. А второй ли? Прогнав по старой журналистской памяти все наши немногочисленные разговоры после возвращения, и собрав в кучку Нафанины оговорки, я нашел в себе силы ухмыльнуться:

— Значит, Иньес ему помочь не смогла.

— Но… Как? Как, мой добрый сеньор⁈ Я же про нее до сих пор вам ничего не говорил! — после некоторой паузы возопил домовой.

— Простая логика, дружище. Все твои многозначительные оговорки — когда ты хочешь сказать, но почему-то не можешь, наводят на мысль, что речь идёт о женщине. А среди имен, которые ты перечислял в час гибели своих братьев, женское было только одно.

— Каррамба! — потрясенно выдохнул лишенный большей части своего могущества магический гаджет.

Трактир «Дуплет в глухаря» внешне почти не изменился: окна в сервитуте, регулярно имеющем дело с пернатой хтонью, если и были, то исключительно птиценепроницаемые. Твари залетели через дверь — у входа четыре тела накрыты с головами. Внутри людно, на столах лежат пятеро, и одного из них, что лежал на столе в углу, я, увы, знаю. Володя еле дышал.

— Вы сможете что-нибудь сделать, сеньор? — тихонько спросил Нафаня.

— Увы, друг мой Хосе, — ответил я. — Мои познания в медицине ничтожны, а реконструировать с горем пополам я могу лишь мертвое тело — надеюсь, до такого мы не допустим.

Я взял друга за руку.

— Володя, это Фёдор. Давай-ка, дружище, держись за меня и никуда не уходи, — негромко произнес я.

От входа послышался шум. Подняв голову, увидел: в трактир ворвался опричник в полном боевом облачении. Очень фигуристый, надо сказать, опричник.

— С дороги! Где Дубровский⁈ — кричала на весь трактир корнет Лопухина.

— Он здесь, Мария Алексеевна, — подал голос я.

— Фёдор? Здравствуйте. Хорошо, что вы здесь, — откликнулась она, на ходу снимая шлем. — Как он?

— Тяжёлый.

Лопухина наклонилась над бессознательным Володей, и столько нежности и боли было в этом жесте, что я отвернулся.

— Фёдор, помогите его приподнять. Нужно срочно влить эликсир.

— У вас есть?

— Выдали перед боевым. В экстренных случаях так делают, сейчас как раз такой. Счастье, что самой не пригодился.

— Я-то помогу, но он как тряпочка, а челюсти сжаты при этом.

— Надо привести его в чувство! — порывисто воскликнула она.

— Вы можете? Я нет.

— Может, электрический разряд?

— Мария Алексеевна, из нас с вами доктора — как из моего телохранителя балерина. Мы его не убьем окончательно таким манером?

— Но ведь надо же что-то делать! Эликсир необходимо ввести внутрь!

— Сеньора, я могу сделать разряд, — прозвучал женский голосок с небольшой хрипотцой, и перед нами возникла домовая: размером с Нафаню, но только девочка, в платьице с намеком на традиционный наряд и сложной прической на голове. Назначением прически, в том числе, было скрыть отсутствие одного уха.

— Вы кто? — оторопела Лопухина.

— Иньес Дескарада, к услугам вашей милости. Домовая из Арагона.

— Террибле Бромиста⁈

— Да, сеньора. Я могу сделать электрический разряд сеньору Дубровскому.

— Мария, я не уверен, что это безопасно, — вмешался я.

— Другого не дано, — решительно ответила корнет. — Наш медик сам тяжело ранен, помощи ждать неоткуда. Промедлим — потеряем его гарантированно. Иньес, разряд!

— Слушаюсь, сеньора, — кивнула домовая, растворяясь в воздухе. Через несколько секунд Дубровского передернуло, он зашевелился и тихо застонал. Я аккуратно, но, по возможности, быстро — пока он опять не отъехал — приподнял друга на столе. Лопухина влила в него пузырек с эликсиром. Володя пару секунд смотрел на нас вполне осмысленно, потом едва заметно кивнул и заснул.

— Теперь будем ждать, — тихо произнесла она.

— Пока проснется?

— Да. О других вариантах думать не хочется.

— Он проснется, и?.. — накатило облегчение от того, что теперь Дубровский точно будет жить. И вместе с тем усталость, и молодецкая дурь восемнадцатилетнего тела, перед которым сидит очаровательная женщина, даром, что стерва и опричный офицер. И на фоне этого коктейля ощущений захотелось просто поговорить, сбросить напряжение, заодно сделать хоть что-нибудь, чтобы Володя обрел счастье.

— Будет жить, устало пожала она плечами.

— Я не об этом, — вздохнул я и очертя голову бросился ломать дрова: — Вы решительная девушка, Мария Алексеевна. Почему же вы до сих пор не прибрали этого обормота к рукам?

— Он любит другую.

— Любить мёртвых — противоестественно, это я вам как некромант говорю. Понимаю, звучит цинично и, возможно, даже похабно, но эта шутовская свадьба, (слава богу, не состоявшаяся), как мне кажется, помогла Володе освободиться от грез. Да, он горевал и, вероятно, до сих пор горюет, но эта история в то же время показала ему, что он толком и не знал свою невесту. И любил-то, скорее всего, не ее саму, а некий образ.

— Меня он знает еще меньше.

— Мертвого человека без специфических навыков узнать невозможно, а вот живого — вполне.

— Вы всегда столь нахраписты в чужих личных делах, Фёдор Юрьевич?

— Признаться, прежде не замечал за собой подобного. Импровизирую на ходу.

— Ну, допустим, «прибрала я его к рукам», как вы изволили выразиться. Дальше-то что? Зачем мне мужчина, которому я не нужна?

— По моему богатому опыту, сударыня, любовь на расстоянии не возникает. Для этого нужен прямой контакт.

— Богатый опыт в восемнадцать лет? — иронично приподняла она бровь. — Занятно.

— Обойдёмся без подробностей, просто поверьте на слово. Кроме того, насколько мне известно, любовь можно внушить магическим путем, но это едва ли сделает вас обоих счастливыми, тут играть надо честно.

— Магическим путём, значит, — вздохнула она. — Фёдор, вы вообще соображаете, кому это говорите? Я, сударь мой, эмпат. Полный, второго порядка. Знаете, что такое эмпат? Это почти как менталист. Только он работает с разумом, а эмпат — с эмоциями. И при этом я боевой офицер Государя. Я тот самый ужас, летящий на крыльях ночи, внушающий врагам страх и трепет отнюдь не фигурально. И вот мне — боевому эмпату — вы, как крайний вариант предлагаете рассмотреть применение моих способностей против любимого человека? Признаться, я была о вас лучшего мнения.

— Приношу извинения, Мария Алексеевна, — поднял я руки. — В мыслях не держал вас обидеть. Только, извините за прямоту, я просто вижу, как вы с Дубровским мыкаетесь и страдаете — каждый по-своему, конечно, но пора это заканчивать. Хорошие люди страдать не должны. Простите, сам не знаю, что на меня нашло, давайте закончим этот разговор.

— Нет уж, молодой человек. Сами начали, теперь расхлёбывайте. Мне понравилась ваша фраза про прямой контакт. Как вы себе это представляете? Я, напомню, боевой офицер, и большую часть жизни нахожусь на службе.

— Во-первых, есть еще меньшая часть жизни, когда вы не на службе.

— Я в это время, как правило, сплю.

— Превосходно. Ночь — самое подходящее…

— Фёдор, вы перестали быть смешным.

— Простите, Мария Алексеевна. Во-вторых, если служба мешает личной жизни — ну её к чёрту, такую службу.

— Отлично, о чем ещё вы не имеете представления?

— Простите?..

— Ну, в реалиях опричной службы и в отношениях женщины и мужчины вы точно не разбираетесь, несмотря на весь ваш богатый жизненный опыт. Вот я и спрашиваю, — усмехнулась Лопухина, — что ещё не входит в перечень ваших компетенций?

— Ладно, я действительно понятия не имею, как в опричнине устроена служба. Вообще, лишними знаниями стараюсь себя не обременять: так веселее живётся. Каждый день что-то новенькое, восхитительные ощущения!

— Зачем вы валяете дурака, Фёдор Юрьевич?

— Нервное, — признался я. Женщине признаваться стыдно, но офицеру можно. — Сперва был сложнейший магический эксперимент, где я выложился до донышка. Потом по тревоге сюда, пять тысяч человек вернул из могил на Твердь. Бой. Ранение друга. Теперь ещё эта ненужная пикировка между нами, тогда как я всего лишь хочу, чтобы все были счастливы. Меня несёт, это правда, но готов извиниться еще раз.

— Вы самый странный некромант, что я видела в своей жизни. Обычно людям этой профессии свойственны исключительное хладнокровие вкупе с цинизмом и крайне скверным характером. Но вы у нас — наивный жизнерадостный юноша, и при этом в жутком ремесле своем, как говорят, подаёте большие надежды…

— Как подсказывает все тот же жизненный опыт, жизнерадостность и наивность с возрастом проходят. Так что буду лет через сорок хладнокровным циником с мерзким характером, вам на радость.

— Мне? Но почему мне-то? — она уже почти смеялась, отлично. Правда, в дверном проеме то и дело маячил Илья Шереметев. Всем своим видом бравый ротмистр олицетворял такую малоприятную штуку, как крушение надежд.

— Потому что не теряю надежды дружить семьями, — вздохнув, поднялся я. — Но я вижу, что Володя в надежных руках, а мне пора домой, к жене.

— Сеньора! — пользуясь тем, что ее не видно за моей фигурой, на столе снова материализовалась Иньес. — Сеньора, прошу принять меня на службу. Я хочу вам служить и выбираю своей хозяйкой, — она согнулась в поясном поклоне.

— Иньес!.. — едва слышно выдохнул Нафаня на моём плече, в ответ на что получил быструю фразу на арагонском.

— С ума сойти! — опешила Лопухина. — Арагонская домовая? У меня? Беру не глядя! Иньес, вы приняты. Только вот не пойму, как мне объяснить факт обладания домовым за пятнадцать миллионов денег, при том, что я на службе получаю… э-э-э-э… несколько меньшие суммы, да и собственное состояние не предполагает подобные покупки?

— Всё очень просто, сеньора, — тихо рассмеялась Иньес. — Меня ведь на самом деле нет! — и растаяла в воздухе.

— Попросите Володю связаться со мной как воскреснет, — попросил я Лопухину, коротко поклонился и пошел к выходу. Как ни странно, в поле зрения не просматривался мой телохранитель.

— Нафань, как думаешь, где нам искать Есугэя?

— На кухне, — уверенно ответил он. — Сперва некая повариха по имени Настасья накормила его, потом он очаровывал ее стихами, сочиняемыми на ходу.

— Очаровал?

— Судя по тому, что в последний раз я видел их полураздетыми — вполне.

— Ладно, дадим парню еще четверть часа. Покурить, что ли…

Когда истекла и эта четверть, и большая часть следующей, я решил, что всякому гуманизму и альтруизму должен иметься предел. Набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал:

— Есугэй!!!

— Айййяяяя! — доеслось из глубин трактира.

— Ну, вот, старый-добрый, любо-дорого слышать, — проворчал я.

— Позволю себе напомнить, мой хан, несколько обиженно заметил монгол, на ходу застёгивая куртку. — Вне боя я всё-таки Евгений Фёдорович!