Гранит надгробий

Глава 2 Рождение поэта

— Господа, не желаете ли с дороги подкрепиться, чем бог послал? — спросила Наташа.

— Спасибо, Наталья Константиновна, — с некоторым сожалением откликнулся Грозный. — Но мы — люди дела, и дело у нас первее всего, потому как жизнь даётся человеку один раз, и надо прожить ее так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Алексей Максимович посмотрел на царевича, как на идиота.

— Феодор Иоаннович прав, голубушка, — проокал он. — Но, душевно прошу, распорядитесь, чтобы нам принесли много кофе, да покрепче. Можно с сушками какими. — Коротко поклонившись, инженер человеческих душ с неожиданной для его вида и возраста силой потащил не в меру эрудированного наследника престола вглубь дома, шипя на ходу: — Федя, сколь раз говорить: не цитируй ты этого маньяка! Вот не надо! Ты бы ещё Гоголя с Булгаковым в полночный час вслух читал, бестолочь, прости Господи… Лучше у отца своего спроси на досуге, как кончил дни свои один из ведущих идеологов Восстания Пустоцветов.

— Да я знаю, — безмятежно отмахнулся Грозный. — Впрочем, верно, к делу. Фёдор Юрьевич, ведите в закрома.

Мы прошли через камин, в котором не горел даже бутафорский огонь, зато сидели два сотрудника службы безопасности.

— Не простудятся ли? — забеспокоился Алексей Максимович, оценив тягу.

— Едва ли, — ответил я. — Они мёртвые. Насколько мне известно, некрожизни простудные заболевания несвойственны.

— Не скажите, не скажите, молодой человек! Всякое бывает, поверьте, навидался на долгом веку. Вот, помню, в Казани сидели мы с Фёдор Иванычем… Да не с этим, с другим, выпивали мал-по малу, был грех. И тут мне фельдъегеря из академии шлют, с кафедры прикладной некромантии. Натуральный покойник, невооруженным глазом видать. Но соплями громыхал, горемычный, как самый что ни на есть живой, представляете? Так, молодые люди. Насколько понимаю, это и есть святая святых безвременно усопшего коллеги Лыкова? Очень интересно. Да, да, ответ на ваш невысказанный вопрос — это они, вы всё верно определили. Но дайте-ка я сперва почитаю. Спасибо, Федюша, это кресло подойдёт.

И инженер душ человеческих, взяв один из лабораторных журналов, нацепил на нос круглые старомодные очки и погрузился в чтение. Читал он, надо сказать, фантастически быстро, страницы так и мелькали в стариковских пальцах.

— Это феноменально, друзья мои, — негромко проговорил Алексей Максимович, закончив читать. — Лыков не только научился стабилизировать душу в момент исхода из тела, тут невелика наука, но, что до него прежде никому не удавалось, понял, как растянуть эффект стабилизации на очень долгий срок. Сто двадцать лет минимум — представляете? Я вот, признаться, с трудом.

— И что это означает? — после некоторой паузы негромко спросил главный ученый Государства Российского.

— А означает это, государь мой Феодор Иоаннович, что, согласно описи Лыкова, в нашем распоряжении сейчас находятся ровным счётом триста пятьдесят семь душ, по большей части, невинно умерщвлённых. Знал я, многогрешный, что князь был душегуб, но чтоб до этакой степени…

— Ну, хорошо, — царевич то ли действительно не понял, то ли раскручивал мэтра на полёт мысли. А распорядимся-то мы ими как? Что толку нас от трёх с половиной сотен бестелесных душ?

— А вот подумаем, — азартно блеснул очками Алексей Максимович. — Вот сходу: ты сказал «бестелесных». Верно, Феденька, верно! А вот с нами сидит и тёзка твой, он как раз специалист по бездушным телесам! Одно к одному, однако!

— Да, но… поднятый покойник и полноценный человек — телесно не одно и то же, насколько мне известно, — с сомнением покачал головой Грозный.

— Всё так, Федя, всё так, — вздохнул инженер. — Но давайте-ка послушаем нашего гостеприимного хозяина. Юно… Фёдор Юрьевич, голубчик, знакома ли вам такая дисциплина, как постнекротическая реконструкция внутренних органов?

— Да, знакома, — кивнул я. — Далеко не в полной мере, увы: как известно Фёдору Иоанновичу, к обучению я приступил недавно, а упомянутая вами процедура — это уже высшая некромантия, в колледже ее в последнюю очередь изучают. Но отец успел дать мне несколько уроков, и они вполне живы в моей памяти.

— Для нашей цели довольно, — кивнул Алексей Максимович.

— А душу загубить не боитесь? — внезапно для меня спросил царевич, которого я давно зачислил в главные циники Тверди.

— Нет, — спокойно ответил спиритуалист. — Любую из этих душ, выражаясь с философской точки зрения, давно загубил Лыков, изъяв из круговорота. В случае неудачи нашего эксперимента, который я, признаться, уже предвкушаю, душа просто вернется в круговорот — пусть и с некоторым запозданием — и унесется туда, куда отлетают души после отделения от умершего тела. Ну, а если вы о моей душе — так тут, батенька, нарзаном делу не поможешь, поздновато уже, ибо накуролесил я за жизнь свою так, что… впрочем, вам это прекрасно известно.

— Так, — задумчиво продолжал Грозный. — Ну, допустим. Допустим, берем мы поднятого мертвеца, всаживаем в него…

— … имплантируем, Фёдор Иваныч. Имплантируем, давайте обойдемся без вульгарностей, коллега — речь о науке.

— … имплантируем в него душу из коллекции Лыкова, — поправился тот. — Допустим. А он с ума не сойдёт от этакой коллизии?

— А вот для этого, милостивый государь, нам понадобится толковый менталист. И, говоря по правде, в пределах этой комнаты я знаю одного такого.

— Та-а-а-к! — потёр руки Фёдор Иоаннович. — Как научный эксперимент, мне эта затея нравится! Фёдор Юрьевич, добудьте нам мертвеца, пожалуйста!

А вот тут я задумался. Мертвецов у меня — полон дом: вся служба безопасности — это же бывшая челядь князя Лыкова, хранившая верность ему до самого гроба. А вот за гробом — шалишь. Но, как вспомню все эти рожи, желание одушевлять обратно любую из них пропадает начисто. Так что нужно идти на кладбище и выбрать там кого-нибудь побезобиднее. Хотя… Есть у меня еще один ходячий покойник, и вот его наградить душой вполне бы можно, пожалуй. Кто его знает, как поведет себя свирепый древний монгольский генерал после обретения русской души? Но даже если сбежит, ладно: он меня столько раз спасал, что отпущу. Поеду потом в Сарай-Бату, выцыганю у хана Менгу-Тимура ещё кого-нибудь. Решено! Через камин я вернулся в гостиную, открыл окно и заорал:

— Есугэй!

— Айййййяяяяя!

— Ко мне иди, за камин, шустро! — и я ввернулся к своим непростым гостям, с головой погрязшим в научных мечтаниях.

— Через минуту будет у нас объект для эксперимента, — доложил я.

— Кто таков? — хором спросили коллеги.

— Есугэй, мой личный телохранитель. Бывший темник в Золотой Орде. Рекомендован мне лично ханом Менгу-Тимуром, внуком небезызвестного Батыя, с которым мы неплохо пообщались летом в окрестностях Сарай-Бату. До сих пор не подводил.

— Какая у вас, некромантов, жизнь интересная, — с нотками уважительной зависти произнес Алексей Максимович. — Но позвольте, такой выдающейся личности надо бы и душу выдающуюся!

— А тут такие есть? — спросил я. Сомнения мои имели основание: князь Лыков, насколько я успел понять, экспериментировал, в основном, с местными крестьянами, изредка позволяя себе ловить кого-нибудь на дороге.

— А вот сейчас узнаем, — всё с тем же воодушевлением, контрастирующим с седой бородой и согбенной фигурой, произнес старик. — Фёдор Юрьевич, принесите каталог, будьте добры. Первый стеллаж, бархатный переплет.

И опять замелькали страницы.

— Ага! Есть! — торжествующе вскричал он. — Вместилище за номером четыреста четыре. Второй стеллаж, средняя полка.

— А вот интересно, — проговорил я. — Если душ всего три с половиной сотни, отчего такая нумерация?

— Бог весть, пожал плечами Алексей Максимович. — Вероятно, нумерация сквозная, но не все процедуры были успешными.

— От лица Государства Российского выношу вам, Фёдор Юрьевич, благодарность за пресечение самого масштабного душегубства, что знала русская земля, — деревянным голосом произнес царевич. Меня, признаться, пот прошиб, когда я вспомнил четырехзначные номера на некоторых банках.

Пришёл Есугэй.

— Тихо будь, — велел я ему. И обратился к коллегам: — Где оперировать будем?

— Да оно бы и без разницы, пожалуй, — пожал плечами Алексей Максимович. — Хоть здесь. Стар я по вашим хоромам туда-сюда таскаться. Что скажешь, Фёдор Иваныч?

— Согласен, — махнул рукой тот.

— Есугэй, — чуть дрогнувшим голосом приказал я. — Ложись на пол. И молчать.

Мертвый телохранитель бесстрастно выполнил приказание.

— Так, на правах старшего летами я, более-менее представляя себе предстоящий процесс, беру руководство на себя, — старик пружинисто — куда девалась немощь — поднялся на ноги. — Начинаем. Начинаем с вас, Фёдор Юрьевич. Вам необходимо полностью реконструировать внутренние органы, мягкие ткани, слизистые оболочки — короче, всё, чего у него пока нет. Задача ясна?

— Так точно, — кивнул я, хотя уверенности в своих возможностях не испытывал ни малейшей. Ну, да, отец показывал. Ну, да, «починили» одного вместе, потом разобрали обратно и упокоили с миром…

— Приступайте.

Есугэй лежал недвижно и не моргал. Я склонился над ним, вызывая в памяти анатомический атлас. «Достаточно общего представления, — успокаивал отец, когда я ударился в панику. — Основные органы, круги кровообращения, мозг. Главное — мозг, он достроит требуемое».

С мозга я и начал. Мысленно — вслух не обязательно — воспроизводил отцовы формулы, представляя, как пустая есугэева черепушка наполняется важным содержимым. Готово? Возможно, всё равно, мне большего не осилить, едем дальше. Лёгкие. Сердце. Пищевод, желудок, поджелудочная, печень «и прочая требуха», как выразился князь. Сделано. Кровообращение. Нервная система. Язык… Всё, я иссяк. Вытирая пот со лба, сделал шаг назад.

Просто кивнул в ответ на вопросительный взгляд Алексея Максимовича. Настала его очередь. С банкой №404 в руке старик подступил к моему неподвижно лежащему телохранителю и, делая легкие пассы, нараспев принялся читать на каком-то птичьем языке. Читал он долго, внятно и отчетливо, иногда делая паузы, чтобы вспомнить текст. Когда, казалось, нам тут прочли вслух толстенный том типа «Сильмариллиона» (О! А а не на эльфийском ли он шаманит?..), и мы с царевичем Фёдором утомились бороться с сонливостью, инженер человеческих душ внезапно резким движением сорвал с банки печать и буквально воткнул горловину в рот бедняги Есугэя. Глаза монгола расширились, его выгнуло дугой, он заорал.

— Фёдор… — прохрипел старик, падая на меня.

Я его поймал — дядька-то, оказывается, при таком росте не весил вовсе почти ничего, а Фёдор Иоаннович быстро присел рядом с подопытным темником и положил ладонь ему на лоб. Есугэй успокоился и, похоже, вырубился.

Алексей Максимович тяжело дышал. Мне, признаться, тоже было лихо: маны ухнул — будь здоров. Наконец, Грозный поднялся, утирая рукавом пот со лба.

— Кажется, шалость удалась, — пробормотал он. — Во всяком случае, жить он точно будет.

— А сейчас? — хрипло спросил я.

— Спит. Разбудить? Имейте в виду, у него теперь башка поэзией под завязку набита.

— Буди, — вяло махнул рукой Алексей Максимович, которого я успел усадить в кресло. — Надо ж посмотреть, что такое мы с вами состряпали.

— Лича мы состряпали, — хмыкнул Грозный. — С чем я вас, друзья мои, и поздравляю. И можем наклепать еще три сотни с лишним, технология понятна. Вопрос — зачем? Кстати, Фёдор Юрьевич, здравствующий лич — это сущее безобразия. На Лыкова много лет закрывали глаза, и, как оказалось, совершенно зря. Так что этот — под вашу личную ответственность, ясно?

— Ясно, — кивнул я.

— Боюсь, что не очень, — покачал головой он. — Объясняю, коллега. Если вот этот конкретный лич натворит дел, отвечать придется вам персонально. И это будет не смехотворный «строгий выговор с занесением в личное дело» — спасибо за термин, кстати, поржал — а что-нибудь навроде того, что полагается за колдовство в земщине. Теперь ясно?

— Кристально, Фёдор Иоаннович.

— Хорошо. Так что подумайте, надо ли вам такое. А то давайте, прямо здесь его и упокоим?

— Но-но, — возразил потихоньку возвращающийся к жизни старик. — А результат эксперимента?

— Будет вам сейчас результат, — и Грозный закатил Есугэю оплеуху.

Того опять скрутило, истошный вопль потряс дом, и словно поток какой-то силы шибанул от рывком севшего на полу монгола с очень круглыми глазами. Бумаги разлетались по комнате под треск и звон бьющегося стекла.

Потом Есугэй замолчал, и катастрофа прекратилась.

Я смотрел на него — и не узнавал. Он как-то слегка пополнел, налился жизнью. Синюшная бледность уступила место здоровому румянцу.

Он дышал. Лицо успокаивалось, глаза потихоньку принимали типично азиатский разрез. Есугэй шмыгал носом, удивленно разглядывал свои руки, окружающую обстановку. Наконец, он нашел взглядом меня, легко вскочил на ноги, согнулся в поклоне.

— Мой хан.

— Здравствуй, Есугэй. Здоров ли?

— Как конь, покрывший стадо кобылиц, пышу здоровьем, вечно не устану. Но раболепно простираюсь ниц перед моим блистательнейшим ханом!

— Славный панегирик, Есугэй. Господа, у вас есть вопросы к моему телохранителю?

Господа несколько оторопело помотали головами.

— Ступай, Есугэй. Понадобишься — позову.

Он поклонился и вышел.

Фёдор Иоаннович изволил заржать. Алексей Максимович моментально к нему присоединился.

— «Конь, покрывший стадо кобылиц»… А-а-а!!! — стонал Грозный. — Ромодановский, прими сочувствие: тебе теперь это каждый день слушать…

— Алексей Максимович, — спросил я. — Чью же душу вы запих… имплантировали в моего Есугэя?

— Поручика Евгения Фёдоровича Стеблецова. Около ста лет назад ближники Лыкова похитили его на тракте, и после ряда пренеприятнейших процедур бедняга отдал душу, причем, как вы понимаете, не богу. Сей поручик воином был исправным, хотя звезд с неба и не хватал, но более прославился склонностью к стихосложению — его стихи даже два раза напечатали в «Ижорском литературном альманахе». Я надеялся, что ваш… слуга станет сочинять стихи — люблю письменное слово, знаете ли. Но на такой могучий эффект, конечно, не рассчитывал. Каюсь, господа. Но он там один такой был, больше поэтов делать не будем.

— А мы больше никого делать не будем, — ответил царевич. — Как этот детина завопил, все банки побились. И пленные души, соответственно…

— Вернулись в круговорот, — мрачно кивнул Алексей Максимович.

— А знаете, господа, — задумчиво сказал я, ибо подумать действительно было, над чем. — Мне кажется, оно и к лучшему.

— Пожалуй, — согласился Фёдор Иоаннович, и только старик, который, видимо, в мечтах успел нарисовать поточную линию по производству личей, ничего не ответил и насупился.

— Всю документацию я заберу. Фёдор Юрьевич, предупредите охрану, что через час здесь появятся мои люди.

— Сделаю.

— И славно. Ну, что, господа волшебники? А не воспользоваться ли нам предложением Натальи Константиновны, и не отведать ли, чего там бог послал славному семейству Ромодановских?

Инженер человеческих душ веселый настрой не поддержал, он оставался мрачен и собран.

— Да не расстраивайтесь вы так, Алексей Макстимович. Ну, упустили триста с лишним душ, и бог с ними. Надеюсь, всё у них будет хорошо…

— Я не об этом, — пробормотал старик.

— А о чём тогда?

— Мана.

— Что мана?

— Расход, Федя, расход! Я, старый ленивый осёл, задницу поднять лень было, чего уж там — так здесь всю комнату едва не в щепки разнесло. А основной поток в камин вытянуло, будто это нечто воздушное. А если б прорыв? Вот тут, на месте этого милого дома? Души-то что делали, прежде чем в банку попасть? Страдали они, Федя!

— Твою мать! — ошарашенно сел Грозный. И тут зазвонил его телефон. — Да? Что? Ять! Ять! Докладывайте каждые пятнадцать минут.

Он отключил телефон и с полминуты, не мигая, смотрел куда-то в не сюда.

— Федя, у нас тут обошлось. Но шарахнуло в Борисоглебске. Ищи Дубровского, и вместе с ним — туда. Там такой инцидент, каких прежде не бывало.

— Но я туда пока доберусь…

— Не делай мозги, а? — устало посмотрел он. — Я знаю, что домовой у тебя остался. Спасай, дядя Фёдор. Я бы и сам, но мне нель… не по чину просто.

— Бегу. Семён Семёныч!

Говорухин отирался не дальше, чем в гостиной, потому как возник мгновенно.

— Поручаю гостей своих вашим и Натальи Константиновны заботам. Господа, спасибо за прекрасный день, честь имею откланяться.