Гранит надгробий

Глава 12 Эгрегориальная поэзия и дипломатия катастроф

Не то, чтобы у меня сразу испортилось настроение, нет. Просто предстоящая встреча с главой клана, с которым только что отнюдь нешутейно повоевали, да ещё, вроде как, в нашу пользу — не то событие, перед которым можно позволить себе расслабиться. Поэтому послеобеденное время я провёл так: пошел в гимнастический зал, потягал тяжелое, пофехтовал с полчасика, и совсем уж было собрался заняться начертательной магией, зачет по которой никто не отменял, а он всё близился, но попался в цепкие нежные руки жены, так что после душа пошёл к ней. где и провёл весь вечер, да и на ночь, само собой, остался.

«К хорошему очень быстро привыкаешь», — думал я, созерцая утопающие в утреннем осеннем тумане окраины Тарусы, а ведь только что дома был. Впрочем, этот момент мы с Нафаней согласовали ещё вчера: ехать из наших южных краёв в Тарусу — долго, а мне, вполне возможно, при встрече с новым предводителем Курбских пригодятся все силы и, главное, ясная голова. Доставив нас с Есугэем и верный зеленый рыдван с игривым тентом в синюю и оранжевую клеточку, домовой исчез — продолжать грузить свою голову разнообразными знаниями, структурировать память и проводить прочую подготовку к грядущим подвигам, которое, чует моё сердце, нам предстоят скоро и в солидном ассортименте.

Ну, вот, пожалуйста: планшет, вызов, незнакомый номер и это точно не Ипполит — его контакт я вчера сохранил сразу же.

— Ромодановский, вы мне безразличны! — сходу презрительно заявила высокая брюнетка со вздёрнутым носиком, одетая в непрозрачную, но, тем не менее, ночнушку. Интерьер, в коем помещалась эта безразличная ко мне особа, поразил бы и роскошью, и размерами, не будь мне это всё неинтересно.

— И вы, конечно, три дня гнались за мной, чтобы сообщить об этом? — изобразил я понимание.

— Чего?

— Что ж, ваше безразличие, безусловно, убьёт меня наповал — лет через двести. А пока — честь имею посыпать голову пеплом и удалиться в изгнание.

Я кивнул, разорвал соединение и отправил контакт в чёрный список. И завёл мотор.

— Э, ска!

— Стоять, ять!

— Быро сюда, нах! — из кустов вышли три снага. В потрепанных спортивных костюмах, кепках с пуговкой — классика.

— Евгений Фёдорович, а вот и почитатели вашего таланта, — усмехнулся я. — Вчера вы изволили их восхвалять, сейчас, похоже, вас отблагодарят лично.

— Чё надо, либер камераден? — учтиво спросил я.

— Чё он сказал, нах? — озадаченно спросил один зелёный у другого.

— Хэзэ, ять, — пожал тот плечами. — Но явно по-гномьи, ска.

— Эй, ска, ты, ска, гнум-переросток, ять! Деньги давай, ска!

— Иди сюда, малыш, — поманил я его пальцем. И, когда он подлетел, готовый вцепиться мне во всё, до чего дотянется, спросил: — Хмурого знал ли?

— Да, — опешил снага.

— Что с ним стало, знаешь?

— Да, — подтвердил зелёный, несколько серея.

— Я, — и для наглядности показал на себя пальцем. И больше ничего не сказал. И поехал в Тарусу.

— Совсем Копейкин мышей не ловит, — проворчал я.

— Это глубокая мысль, мой хан, — откликнулся Евгений Фёдорович. — Я обязательно передам её вашему личному демону.

Цветаева, к которой я напросился ещё вчера, встретила нас на пороге. В тертых голубых джинсах, безразмерном свитере и кедах, расписанных мультяшными эльфами, выглядела она всё той же вечной поэтессой в возрасте между тридцатью и сорока, вот только лицо слегка осунулось и глаза чуть красные: похоже, ночью Марина Ивановна если и спала, то самую малость. Но да не моё это дело, личная жизнь академика аэромантии.

— Фёдор, рада встрече! — бодро защебетала она, спускаясь по ступенькам крыльца навстречу. — Признаться, успела соскучиться: ваша свадьба была так давно! Постойте! Неужели⁈ Это же… Это же импровизатор Мордоворотский, сенсация последних дней! Федя! Вы привезли мне поэта, ура!

— Рукоприкладский, сударыня, — с мягкой улыбкой поправил её мой спутник. — Евгений Фёдорович Рукоприкладский, к вашим услугам.

— Ох, простите старуху, всё напутала, — всплеснула она руками.

— Не наговаривайте на себя, — покачал головой мой телохранитель и даже погрозил пальцем. — Как не бывает юности безгрешной, как не надёжны девичьи мечты — так нет на Тверди ничего чудесней волшебной зрелой женской красоты!

— Мамочки! — прижала Цветаева ладони к щекам и, кажется, даже покраснела. Но быстро овладела собой: — В дом, господа! Самовар поспел, и чай заварен — со смородиновым листом.

Мы сидели, пили смородиновый чай с огромными баранками, и это было как-то настолько сказочно и не отсюда, что пару раз ущипнул себя, чтобы проснуться. Цветаева щебетала без умолку, умудряясь сочетать в себе добрую бабушку, дождавшуюся наконец непутёвых внуков, со взбалмошной первокурсницей, только начинающей познавать этот дивный взрослый мир.

— … но, Федя! Как же и где вы нашли Евгения Фёдоровича⁈

«Сам сделал», — мрачно подумал я, но вслух ответил:

— Летом, далеко на юге мне его порекомендовал один очень хороший человек, и с тех пор мы почти неразлучны.

— Очень хороший, — подтвердил Есугэй, делая какой-то явно ритуальный жест. У Цветаевой глаза на лоб полезли:

— Да хранит его Великий Тенгри⁈ А… А! Ну, да, я забыла, с кем имею дело. Но, Федя! Чёрт возьми — как⁈

— С помощью двух известных, но неназываемых людей, — скромно ответил я. — Впрочем, Марина Ивановна, называть их нет нужды, ибо других таких в нашем Отечестве просто нет.

Цветаева серьёзно кивнула, потом тряхнула своей знаменитой причёской и снова превратилась в весёлую вечно молодую поэтессу.

— Нет, ну это же надо! Потрясающе! Так, Федя, а какие у вас планы?

— В полдень у меня конфиденциальная встреча в известном вам месте.

— На мосту, что ли?

— На нём, — подтвердил я, и аж ладони заныли, вспоминая, как держали меня над оврагом на краю разорванного моста.

— Ага. Тогда допивайте чай и идите на свою встречу. Только, умоляю, оставьте мне Евгения Фёдоровича!

— Ну, как вам откажешь! — расплылся я в улыбке, хотя оставаться без поддержки было страшновато. С другой стороны, формат сам же заявит «один на один», играть будем честно.

— Вот и чудесно, а мы с ним тоже погуляем.

Допив чай, поблагодарил хозяйку и вышел. Времени до встречи с метаморфом ещё предостаточно, так что просто прогуляюсь по этим милым улочкам, подышу чудным воздухом. А то и на Оку можно попялиться, и вспомнить, как мы с Нафаней сплавлялись по ней на утлой лодчонке, купленной у кого-то из папиной челяди за несусветные двести денег. Да, я потом уже узнал, что, по широте душевной, страшно переплатил: за двести в Калуге вполне можно было приобрести лодку в два раза больше и лет на пятнадцать поновее. Но да что уж там.

«Интересно, чем теперь Цветаева охмуряет моего Мордоворотского?» — я рассмеялся, вспомнив, как она перепутала его фамилию. Да, а Евгений-то Фёдорович у нас нынче блогер, так-то. Телефон для него доставили ещё вчера, и сегодня спозаранок я помог ему зарегистрироваться и создать канал. Тут же возникла сложность: ни читать, ни писать Рукоприкладский не умел. Вот совсем. Но, на его счастье, мы живём в эпоху. когда текст почти не читают, зато видео смотрят охотно — и прямо перед отъездом помог ему записать первый пост. Сидя на любимом мёртвом коне (который, в отличие от самого Евгения Фёдоровича, по-прежнему выглядел исключительно мёртвым), Рукоприкладский выдал историю строф на тридцать о трогательной связи воина-всадника и его коня, которую и смерть не в силах разорвать. Посмотрим потом, как эта степная готика зайдёт почтеннейшей публике.

Курбский, красивый, как покойник на своих первых похоронах, в безупречном белом костюме, шляпе того же цвета и с пижонской тростью уже ждал меня у моста. Поздоровались вежливо, руками трясти не стали.

— Слушаю вас внимательно, Ипполит Матвеевич, — произнёс я. — Излагайте ваши претензии.

— Максим Курбский принадлежит клану, — без долгих предисловий пафосно рубанул метаморф. — Не лезьте не в свои дела.

— А то?.. — безмятежно спросил я.

— А то от вас места мокрого не останется, неужели не понятно? — как-то по-змеиному прошипел он и внезапно сменил манеру общения: — ну, Фёдор Юрьевич, право, зачем вам эти дела, которые касаются только клана Курбских, и никого более? Максим наш по факту рождения. И не имеет значения, от чего там и в каком виде отрекался его сумасшедший папенька: метаморф второго порядка — большая редкость и невероятная ценность в нашем мире, и место ему ровно одно: среди своих, в своей стае. А стая эта, друг мой, называется «клан Курбских». Скажите, неужели вас не удивляет, что Максим носит именно эту фамилию, а? Кстати, сестрица его тоже поначалу сомневалась и даже упиралась. Теперь же во всём клане не найти более преданного мага. Да, она пока лишь пустоцвет, но время есть. Свозим ее в хтонь какую-нибудь, глядишь — и инициируется… Но! — тут он остановился посреди моста и снова «переключился». — Скажите, почему вы не проявляете ни малейшего уважения к нашему великому древнему роду?

— Вероятно, потому что сам происхожу из не менее древнего, — пожал я плечами.

Вообще говоря, этот молодой Киса несколько бесил сумбурностью натуры. Но я дал себе труд немного подумать, и понял: он именно что надеется меня зачем-то вывести из равновесия. Зачем? Чтобы я колданул в земщине и нарвался? Или чтобы я напал на него на переговорах и тоже нарвался, но по-другому? Хм, а ведь будь я реально восемнадцатилетним пацаном, у него могло бы и получиться.

А ещё закралось подозрение, что Ипполит наш Матвеевич — попаданец, причем, скорее всего, земляк. Потому что сперва он играл этакого лорда Волдеморта, потом преобразился в Паратова в незабвенном исполнении Михалкова, а под конец попробовал сыграть Марлона Брандо в роли дона Корлеоне — бледненько, правда.

— Скажите, Фёдор, — вдруг обычным, без всякого пафоса, голосом произнёс Ипполит. — А вы уверены в надёжности этого моста? — он показал тростью на следы ремонта, имевшего место летом после известных событий. И я увидел, что большая часть новых креплений держалась на честном слове.

— Совершенно не уверен, — честно ответил я. — Но я так же не могу уверен в том, что вернусь домой вечером, покинув его утром, или что проснусь утром, заснув в своей постели с женой в обнимку.

— Почему? — обалдело спросил он. — Вас так плотно обложили? Как интересно! А кто, если не секрет?

— Просто потому, — мило улыбнулся в ответ, — что человек, знаете ли, смертен. Хуже того, он внезапно смертен.

Тем временем, Цветаева прогуливалась под руку с Рукоприкладским по улицам Тарусы.

— Ах, Евгений Фёдорович, ваш талант, безусловно, заслуживает всяческих восторгов, — щебетала она, и попадала прямо в цель: древний монгол отчетливо млел и безбожно таял. — Но любой талант — это драгоценный камень,требующий огранки! Вы позволите поэту с более чем столетним опытом стать вашим ювелиром?

— Почту за честь, сударыня! — поклонился он.

— Чудесно, друг мой, просто чудесно! Начнём же не медля. Итак, что вам нужно знать прежде всего и перво-наперво. Поэзия может быть разной. Иногда достаточно просто складно выстраивать слова, да ещё с хорошей рифмой — и многим того будет вполне довольно. Но это лишь низший уровень. На второй, средней ступени поэт дарит миру универсальные, всеобъемлющие образы, порожденные его даром, его могучим умом и пылким сердцем — таких, как Незнакомка бедного Саши Блока, например. Читали?

Евгений Фёдорович Блока не читал, так как читать в принципе не умел, но соврал и кивнул с важным видом: сознаваться в невежестве перед этой женщиной — о, нет, да хранит нас Великий Тенгри от подобного позора!

— Прекрасно, — продолжала Марина Ивановна. — Но есть и высшая поэзия, звучащая в унисон со всей нашей Твердью, и я попробую вам сейчас показать, как это бывает. Хотите?

— Конечно! — совершенно честно ответил Рукоприкладский, глаза его горели.

— Чудно! — они миновали монструозного вида детскую площадку, облепленную детворой. — Мы с вами сейчас идём на место силы. В таких местах взаимопроникновение поэта и мира происходит наиболее легко. Там, правда строительные работы идут, но нам это не помешает, я с утра дого… В общем, нам там не помешают. А знаете, смешная история с этим местом произошла. Много лет назад там стоял двор первого местного князя. А потом там век за веком был обычный пустырь. И вот, с месяц тому назад, приехал к нам князь Рюриковой крови, какая-то рутинная проверка по части городского хозяйства. Ну, такую важную птицу принято кормить-поить, в баньке парить да по городу водить. И какими-то чудесами забрели они на этот пустырь. а там камень с дощечкой: тут, мол, скоро будет исторический парк. Князю так понравилась эта затея, что велел ускорить работы и открыть парк ещё до конца года, так что теперь там без перерыва на обед и сон трудятся… Но для нас сделают исключение, конечно, потому что поэзия — превыше всего.

Говоря это, она буквально за руку вела импровизатора по каким-то дощатым мосткам, проложенным через качественно разведённую грязь, к вершине небольшого холма.

— Как старый курган, — еле слышно прошептал Евгений Фёдорович.

— Почти, кивнула Цветаева. — Но не совсем: кладбище у нас, всё-таки, чуть дальше. Но вот мы пришли. Встаньте на вершине, вот тут. Хорошо. Расслабьтесь. Отпустите мысли прочь. Слушайте шум ветра, шорох травы, щебет птиц. Впустите мир в себя. Я сейчас замолчу, а вы попробуйте сделать всё, что я сказала.

Марина Ивановна отступила на шаг, не сводя глаз с монгола. Расслабился он почти мгновенно. Отрешенное лицо, свободно висящие руки…

Честно сказать, поэтессе было страшновато. Найдись рядом толковый маг, или ярыжка из Сыскного, и за всё, что она сейчас делала, отвечать бы по полной программе, без учёта предыдущих заслуг и культурной значимости. Но Наташе Ромодановской, этой чудной светлой девочке, приславшей в полночь мольбу о помощи, поэтесса отказать не смогла. И теперь надеялась, что, во-первых, всё получится, а во-вторых, никто ничего не заметит. Ну, а стать крёстной матерью у первенца Ромодановских — это просто отдельная приятность.

— Теперь надо этот мир помаленьку выпускать из себя. Начиная с самых простых слов. Кажется, что они не имеют смысла, хотя это не так. Эти слова лишь закрепляют взаимосвязь поэта с миром. Поэзии прилично быть ритмичной, а с этими словами ритм поймаешь не сразу. Поэтому давайте я буду хлопать в ладоши, а вы повторяйте вслед за мной. Глаз не открывать, это сейчас важно. Понятно?

Евгений Фёдорович едва заметно кивнул, и Цветаева начала хлопать.

— Бом!

— Бом!

— Бэум!

— Бэум!

— Бам!

— Бам!

— Дум!

— Дум!

— Дэум!

— Дэум!

— Драм!

— Драм!

Слова усложнялись с каждым кругом, ритм убыстрялся. Евгений Фёдорович с удивлением и трепетом ощущал, как впитанный им мир сплетается там, внутри, в жгуты неимоверной силы, мощной, как тетива ханского лука. И, выкрикнув «Зиум эронеро элинеа боро шомм!», он почувствовал, как загудела тетива, посылая стрелу прочь, как эта тетива волшебным образом сама стала стрелой — и мир стремительно вылетел из него, но при этом как-то и остался, и понять всё это решительно не представлялось возможным, зато восторг был полным.

— Стихотворение! Любое! От души! — донесся с края Тверди голос Цветаевой.

— Пусть я — стрела, и мой полёт — лишь миг, мне этот миг бесценней всех столетий, что я провел во сне. И всё во мне теперь поёт, кричит, что я бессмертен, и сладкой песней кажется мой крик тому, чья смерть на кончике меня уже назначена. И на закате дня неуловим я, как случайный блик…

— Браво! У нас получилось, получилось! Открывайте глаза!

— Марина Ивановна! Что за заклинания вы творите в земщине на неизвестном языке, прошу прощения⁈ — к ним подошел несколько напуганный милиционер.

— Мой юный друг, — надменно ответила она. — С дамами, особенно, с теми, чьё имя вам известно, принято здороваться. Это раз. Я академик магии, и отчитываться перед вами не обязана, но извольте. Кроме того, я ещё и поэт, причём, надеюсь, всё ещё известный — это уже три, — и только что проводила с учеником, начинающим поэтом-импровизатором Евгением Фёдоровичем Рукоприкладским, практическое занятие по эгрегориальной поэзии. И четыре: ни один маг не зафиксирует здесь эманаций выброса маны. Следовательно, никакого колдовства не было, и вы, сударь, попросту оскорбили ни в чём не повинную весьма заслуженную женщину! Стыдитесь! Ах, да, пятое: язык этот известен тысячи лет. Это птичий язык. Кодифицировал его один мой знакомый орнитолог более ста лет назад.

У милиционера что-то проскрипело в рации.

— Ять! — сказал он. — Ох, извините.

— Что у вас случилось? — приподняла бровь всё ещё надменная Цветаева.

— Мост рухнул, — прошептал милиционер. — Через овраг…

Нет, я не думал о дежа вю, сбое матрицы и о том, что сколько ж можно. Не думал я и о том, что шутка, повторенная дважды, уже едва ли кажется смешной. А думал я единственно о том, что вишу — ну, да, опять! — на разорванном пополам мосту над оврагом в городе Тарусе, и внизу по-прежнему острые сухие брёна-колья, и держусь я левой рукой за стойку, которая, увы мне, и гнётся, и скрипит, а в правую, как клещ, вцепился Ипполит наш Матвеевич, перепуганный до неприличия, и верещит он голосом нечеловеческим, чем сильно действует на нервы.

За меня сыграло то, что физически я стал сильнее, что Ипполит оказался полегче Дубровского, ну и, конечно, то, что милиция со спасателями приехали в этот раз ещё быстрее.

— Фёдор, теперь точно присядешь, сказал! — неприязненно пролаял капитан Копейкин.

— Милейший Пётр Сергеевич, — восстанавливая дыхание, отвечал я. — Во-первых, перед вами — два представителя коренной российской аристократии, причём один из них, — я кивнул на бледного трясущегося метаморфа, — вообще глава клана. Во-вторых, ни я, ни мой коллега еще не выжили из ума настолько, чтобы колдовать в Земщине со смертельным риском для жизни — да не в виде наказания по Уголовному уложению, а моментально, насадившись на старые стволы. В-третьих, официально заявляю претензию вашему городскому хозяйству за аварийное состояние моста, которое едва не повлекло смерть двух человек. Претензию мой секретарь пришлёт вашему городскому голове сегодня же. Ну а за помощь — спасибо, конечно. Спасибо, Пётр Сергеевич. Спасибо, господа. Свободны, сказал!

Милиция убралась несолоно хлебавши, а мы с Ипполитом сидели рядышком на газоне и молча курили. Он помаленьку приходил в себя, кажется.

— Фёдор Юрьевич, — начал наконец метаморф официальным голосом. — Вы оказали клану Курбских неоценимую услугу. Вы спасли мне жизнь. Я умею считывать эманации и вижу, что не было никакого колдовства, и верю, что вы не стали бы рисковать своей жизнью и зачем-то при этом ещё и меня спасать. Поэтому я от души благодарю вас и считаю себя вашим должником. По законам чести, я не могу выдвигать к вам какие-либо претензии, пока этот долг не уплачен. Так что дальнейший разговор лишен смысла. Всего вам доброго.

Он кивнул, поднялся и протянул мне руку, которую я пожал. Пошатываясь, Ипполит Курбский пошёл прочь. Мне очень хотелось ввернуть к месту цитату «Джентльмен не может шантажировать человека, если он с ним пьёт», но сдержался: а вдруг он — действительно попаданец?