Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 1 Глава 7

1450, май, 21. Константинополь

Сапожник сидел на лавочке возле своей мастерской и улыбался солнышку. Он уже и не помнил такого, чтобы вот так коротать утро.

— Я тебя не узнаю! — воскликнул булочник, подход которого сапожник не заметил совершенно.

— А? Что?

— Не узнаю тебя, говорю. Ты обычно чуть свет уже сам трудишься, кроме дня воскресного и особых праздников. А сегодня… вон, глянь, солнце уже высоко.

— И я рад тебя видеть.

— Ты сам не свой, — покачал головой булочник. — Что-то случилось? И что там за шум у тебя в лавке?

— Подмастерья там. Двое. И еще я взял у двоюродной сестры сына десяти лет — он им помогает за учебу.

— А-а-а… — хотел было что-то произнести обычно жизнерадостный булочник и не смог.

— Заказ я большой получил, — пояснил сапожник.

— Так рассказывай! Я же от любопытства с ума сойду! — воскликнул старый друг и, поставив корзину с хлебом, сел рядом.

— На днях ко мне Стефан заходил.

— Племянник?

— Да. Покойной сестры. Давно его не видел, а тут — явился не запылился. И одет прилично. Говорит, заказ есть большой — не возьмусь ли?

— Ну а ты?

— А что я? Закрыл лавку и пошел за ним к заказчику. Вон, погляди, — подкинул ему монетку сапожник.

— Что это?

— Новая медная монета. Василевс сказал, что она суть — возрождение древней традиции времен Анастасия.

— Дай поглядеть… Василевс⁈ — внезапно спохватившись, переспросил булочник. — Тебе это сказал василевс?

— Так, Стефан меня во Влахерны и повел. Я-то поначалу заробел, но собрался. Думал, кто-то из дворцовой стражи чего пожелал.

— И как? Как он? Внушает?

— Это да… я как к нему зашел, растерялся и заробел. Вроде никогда слабостью духа не отличался, а тут — аж ножки стали подкашиваться. Представляешь, сидит такой, серьезные, читает что-то… чиркает на полях. На меня глянул, словно насквозь своими глазами просвечивая. И спрашивает у племянника — что за дело и зачем. А то и говорит — так мол и так, дядю привел. Он у меня опытный сапожник и руки у него золотые. А вы намедни изволили говорить, что вам надобен как раз такой.

— Ого! Самому василевсу надобен!

— Ну не ему обувь шить, но ему, да.

— И чего делать?

— Долго мы с ним говорили. Интересовался он странным, но занятным. Обувь ведь как шьют? Мерку снимают и по ноге. А его хотелось узнать — как делать впрок, когда нога загодя неизвестна.

— Это еще зачем? — нахмурился булочник.

— То мне не известно, а спрашивать я заробел. Он и сам суров изрядно, а рядом, у ноги, еще и пес его здоровенный. Никогда не видел таких отожравшихся. Глянешь на него и оторопь берет.

— И что? — продолжал оживленно выпытывать старый друг. — И что ты ему сказал?

— Да проблеял что-то. После он объяснил занятный прием. Дескать, обувь с чужой ноги тоже носят. Что чистая правда. Не вся подходит, но… Он предложил мне провести обмеры ног всей дворцовой стражи и на основании этих измерений вывести четыре-пять размеров обуви, которые бы всем из них точно подошли.

— Это как?

— Да что я тебе рассказываю? Все равно ведь в сапожном деле ничего не мыслишь.

— Так и есть. Оттого и любопытствую.

— Василевс наш хочешь сделать так, чтобы обувь шили не по ноге, а по некой колодке. Человек же, зная свой размер сей колодки, мог бы купить и носить обувь сразу, не ожидая, пока ее пошью.

— А так можно? — захлопал глазами булочник.

— Оказалось — можно. Вот — ребята стараются — делаю первый заказ. Для опытов. Чтобы примериться к ногам и сделать поправку в сих размерах.

— А монета?

— Так василевс вперед заплатил. Медью. Новой. Я поначалу насторожился, а потом… куда мне деваться? Отказываться?

— Действительно. — согласился его друг нелепости этой мысли.

— Вот и я так порешил. Взял эту медь. Поговорили. Вернулся к себе. И пошел попробовать этой монетой расторговаться. А нос-то никто не воротит. Только спрашивает — отколь такая.

— Я бы тоже взял, — кивнул булочник. — Славная монетка. Красивая. Ее теперь всем дадут?

— Василевс молвил, да. Да еще добавил, что будто бы и серебро станет чеканить, и золото. Сызнова. Наши. Добрые, как встарь.

— А откуда у него и золото, и серебро для сего?

— Кто же его знает? — пожал плечами сапожник. — Я спрашивать не стал. Мыслимо ли такое?

— И то верно…

Кивнул булочник, продолжая, как завороженный смотреть не небольшую, но удивительно аккуратную медную монетку. Ровный, гладкий кружок с ясной, простой и глубокой чеканкой. Странной. Но на фоне нет «каракуль», которые обычно отбивали на ходовой медной монете — это все не имело значения. Ибо чистота и качество, с которыми ее сделали, говорило о чем-то, что булочник сформулировать не мог, но… глядя на нее у него невольно начинало в груди словно-бы что-то шевелиться, а на языке возникал вопрос:

— Неужели?..

Именно такой.

Обрезанный. Ибо даже подумать его целиком он боялся, опасаясь спугнуть. Как, впрочем, и сапожник…

Сифон и Борода медленно и горделиво вышагивали по порту, посматривая на всех своих знакомцев свысока. И было с чего: новая чистая одежда, добротная обувь и сытое выражение лица…

— Экие павлины, — фыркнул кто-то из знакомых.

Но откуда-то со стороны.

Но так, чтобы не приметили и опознали.

Они остановились. Зыркнули грозно на грузчиков. Протерли тряпочкой нагрудный медальон и пошли дальше…

Неделю назад император утвердил охрану порта.

Официально.

Подчинив ее эпархом.

Три серифис с десятком рядовых филаксов при них. Первые — умные, опытные бывшие приказчики, знающие правду жизни порта. Не сыщики, конечно, но весьма неприятные люди, способные вывести на чистую воду многие уловки. Вторые — обычные бойцы из местных. С той же целью, чтобы чувствовали себя в порту как родные, зная и чем он живет.

Над ними Константин собирался еще работать. Но в виде базы и этого неплохо. Особенно на фоне того, что раньше не было и этого.

Борода снова рефлекторно потер медальон.

Медный.

Красивый в виде пятиконечной звезды правильной ориентации. В ней круг. Имя серифиса и филакса, а также сквозной порядковый номер.

Сифон же остановился, опираясь на крепкую и гибкую палку — этакую дубинку в рост человека. Чуть нервным движением поправил легкий боевой топорик на поясе и здоровенный нож. После чего потянулся к фляжке и хлебнув слабенького вина, протянул ее Бороде.

— Хорошо, — огладив живот, произнес вчерашний грузчик, что давно подбивал друга податься к императору.

— А хорошо жить еще лучше, — оправив бороду с усами, ответил тот, возвращая фляжку.

Они улыбнулись.

Оба.

Засияв словно два начищенных медяка. Неидеально, но искренно.

Невольно и не сговариваясь коснулись свистков, что висели на шнурках…

Георгий вновь был по делам в Константинополе. Остаться на полноценную литургию он не мог, поэтому зашел по своему обыкновению в храм, желая помолиться об облегчении дороги и избавлении от пиратов.

— Доброго здоровьица, — послышался знакомый голос кумы.

Мужчина обернулся и улыбнулся.

Она.

Каждый раз, когда он сюда заходил, появлялась эта женщина. Словно кто-то ее предупреждал. Так-то ему, конечно, было стыдно, что не каждый свой визит в город заходил в гости. Но далеко не всегда он мог выделить столько времени…

— Опять бежишь куда-то? — с укоризной спросила кума.

— Сама же знаешь. Я порой в городе даже не ночую.

— Ох-ох-ох… суета сует, — покачала она головой. — А толк-то есть от всей этой беготни?

— Как не быть? Есть, конечно.

— А какой?

— Все-то тебе расскажи, — улыбнулся Георгий.

— Я же сгорю от любопытства.

— Не могу.

— Как так? — ахнула кума и уперла руки в боке: — Ты мне не доверяешь, да? Думаешь, что я все разболтают?

— Ну что ты? Что ты? — попытался он ее успокоить.

— Сколько раз я покрывала тебя, не говоря мужу, что видела тебя⁈ А? Он бы не простил тебе такое презрение нами!

— Да какое презрение⁈ Я же просто не успевал!

— Это ты ему будешь рассказывать при встрече. Сегодня же пойду и все расскажу. Не думала я, что ты такой… — махнула она рукой и с трудом удержалась от того, чтобы плюнуть под ноги прямо в храме. После чего пошла на выход.

Георгий несколько секунд поколебался.

Чуть побледнел, понимая, какой скандал по семье поднимется. И что его отец, много раз наставлявший не брезговать, и заходить к близким людям, дабы поддерживать связи и живое общение… Он, вероятно, не поймет и не простит. Через что может такое наворотить…

— Постой! — воскликнул Георгий, срываясь за кумой следом.

— Что тебе надо от бедной женщины, незнакомец? — с постным видом спросила она.

— Ну ты чего⁈

— Не думала я, что ты обо мне такого плохого мнения.

— Это же не моя тайна! Не моя!

— Ну и живи с ней. Чего ко мне привязался? Я лучше к мужу пойду. Нам есть о чем потолковать.

— Погоди, — тихо произнес Георгий, придержав ее за плечо.

Огляделся.

— Пойдем, — сказал он и буквально потащил куму за плечо в сторонку. Туда, где не было никого.

Остановились.

Она постно на него смотрела, не выказывая никакого интереса или заинтересованности.

— Это тайна императора! — прошептал он ей на ухо. — Если проболтаешься — нас всех убьют.

— Во что же ты ввязался? — обеспокоенно спросила она. — Да и неужто император так лютовать станет?

— Зачем император? Генуэзцы.

— Пойдем.

— Куда?

— Домой пойдем. Если дело такое опасное — с мужем надо поговорить.

— Ты, верно, шутишь⁈ Как я к тебе пойду?

— Ты не можешь навестить кума? — усмехнулась она. — Что кривишься? А про твою старую забывчивость я промолчу.

— Это опасно. Вы можете оказаться под ударом.

— У меня в лавке напротив сидит старый должник. Он мальчика и присылает, когда ты приходишь. Будь уверен, кто хотел — наши встречи видел. И такие они еще опаснее. Словно мы тут о чем-то шепчемся.

— Но…

— Пошли-пошли. Ты и так нас, мерзавец, подставил. А мы ни сном, ни духом…

Спустя четверть часа Георгий с виноватым видом сел на почетное место гостя.

— Что случилось? — напряженно спросил кум.

— Подставил он нас удар. — буркнула кума. — Рассказывай.

— Подставил? — напрягся кум.

— Понимаешь… — начал Георгий. — Как ты знаешь, я вожу из Трапезунда всякое, что неинтересно генуэзцам. Шкатулки с сундуками, подсвечники с масляными лампами, замки навесные и керамику. Ну и прочее подобное.

— А иногда всякие украшения, втихую, — усмехнулся кум.

— Бывает.

— Так что же ты такого натворил, что нас всех могут убить?

— Я договорился с императором возить в город контрабанду.

— Что⁈ — опешил собеседник.

— Как ты знаешь, из Черного моря весь шелк вывозят генуэзцы…

— Ну ты дурак! — ахнул кум перебивая. — Ты что, решил шелк тишком возить?

— Я пришел к императору и спросил — не нужна ли ему моя помощь. Он предложил возить ему тишком шелк-сырец. С отцом обсудил и теперь — вожу. Кантарионов по сорок-пятьдесят[1]. С лодок в ночи загружаю у себя и тут — разгружаю. В стороне от города. Официально же — что и раньше вожу. Разве что стал воду для сна в бочках, чем мои визиты дворца и объясняем.

— А императору разве генуэзцы не везут шелк? — нахмурился кум.

— Везут. Только они к нашей отпускной цене почти вдвое поднимают, а мы всего на четверть.

— И если генуэзцы узнают…

— Нам всем лучше не знать. — покачал он головой.

— А это что сие? — указал кум на кожаный тубус.

— Отцу везу. Мы с императором думали о том, как защитится от пиратов. И здесь — предложения. Ученые мужи удумали. Новый корабль специально для такой быстрой торговли строить станем. Маленький, но быстрый.

— Покажешь?

— Ну…

— Ты нам не доверяешь? Нам⁈ — задал с каким-то надрывом кума.

Георгий тяжело вздохнул и открыв тубус, достал оттуда чертеж. Точнее, нет. Не чертеж — что-то среднее между эскизом и рисунком.

— Как любопытно…

— По задумке на ней должно уходить от любого корабля. Видишь, какие весла? Их немного, но они большие. Чтобы сразу на каждое — человек по пять[2]. Две высокие мачты, особенно первая, и вон какие интересные паруса.

— Никогда такого не видел, — задумчиво произнес кум. — Как это называется?

— Император назвал шхуной[3].

— Хм… шхуна… ты лучше расскажи, как мы можем помочь тебе. В море ты, верю, справишься.

— Не знаю. Но я очень боюсь, что наши ночные разгрузки рано или поздно заметят.

— Ты же немного везешь шелка-сырца. Ну так и в чем беда? Привози «сундуки», а организую в порту их погрузку на подводы.

— А императору нужны сундуки?

— А почему нет? На него вот сколько людей работает. Где им вещи хранить? К тому же их потом можно будет просто продавать дальше. Без наценки. Будь уверен — уйдут как горячие лепешки.

— В порту сможешь решить? Там ведь грузчики случайные могут влезть, что совсем не нужно.

— Решу. Есть у меня кое-какие связи.

— А вопросов не будет по поводу того, чего меня так опекают?

— А ты попроси долю той воды для сна поболее через тебя продавать. Чтобы отвести глаза от главного дела.

— И то верно. — кивнул Георгий.

— Хорошо. Значит, уговорились. А теперь мерзавец ты этакий, отвечай, отчего в гости не заходил! — рявкнул кум.

— Я⁈ Да ты что⁈

— Сейчас… Сейчас ты меня за все ответишь… — приговаривая, полез он под стол, чтобы достать оттуда маленький бочонок с вином…

[1] Византийской кантарион (καντάριον) — около 32–33 кг. 40–50 кантарионов это 1280–1650 кг.

[2] В 1450 году гребные корабли на западе Евразии еще держались за Античную традицию гребли, когда каждый гребец работает 1 веслом. Большие весла это конец 16 — начало 17 века или около того.

[3] На самом деле получилось шхуна, дополненная временно выставляемыми большими веслами. Все в угоду скорости и маневра, даже если нет ветра.