Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 2 Глава 8

1450, октябрь, 12. Монемвасия

Полевые учения шли своим ходом.

Принятые по военному налогу люди учились шагистике.

В отличие от городского ополчения Константинополя здесь ковали строевую пехоту. В идеале тяжелую. В перспективе. Когда у них появится боевое снаряжение. Сейчас же их гоняли в имитации доспехов, с щитами и копьями. Утяжеленными.

— Сколько на них не смотрю, никак привыкнуть не могу, — тихо произнес Фома.

— Скорее бы из столицы прислали оружие, — ровно ответил Деметриос Метохитес, кутаясь в шерстяной плащ, и мрачно смотрел на огонь. Октябрь давал о себе знать, и бывало уже весьма прохладно. Не постоянно, а так — порывами. Так что для командования развели костер, чтобы не мерзли. Они ведь на месте стояли, а не пыхтели под приличной такой нагрузкой.

— Монемвасия… — тяжело вздохнул Фома. — Глупо-то как вышло.

— Нужно послать к императору гонца еще. Быть может, прошлых перехватили враги.

— А если и этот пропадет? Что будем делать? — спросил деспот.

— Думаете?

— У меня чутье, и оно прямо вопит о том, что нас стараются изолировать как можно дольше. Мне кажется, в Константинополе еще не знают даже о том, что у нас тут творится.

— А вашему чутью можно верить? — выгнул бровь Метохитес.

— Оно меня никогда не подводило.

— Хорошо. Допустим. Мы отправим еще гонцов, но будем исходить из предпосылки, что им не удается прорваться. То есть, нам нужно действовать самостоятельно. И сразу же первый вопрос. Зачем они это устроили?

— Кто?

— Купцы города Монемвасия.

— Хм. Это имеет хоть какое-то значение?

— Разумеется. Более того — определяющее. — кивнул эпарх Константинополя, вспоминая свои многочисленные беседы с императором. И то, как тот раскладывал ситуацию «на лопатки».

— Боюсь, что в этом клубке противоречий уже не понять, кто заварил кашу и зачем.

— Разве? Это делается довольно просто. Начнем с главного вопроса. Кому выгодно это восстание?

— Венеции и османам. Для них любая смута в наших землях выгодна.

— Чем же?

— Венеция попытается забрать еще больше власти под шумок, а османы… им нужно ослабить влияние Венеции. Сделать наш полуостров невыгодным для нее. Чтобы интерес ушел или угас в известной степени.

— А после захватить, не опасаясь их противодействия… — констатировал Метохитес.

— Именно так.

— Хорошо. — кивнул эпарх Константинополя. — А кто из этих двух мог все это устроить?

— Неясно.

— А я так не думаю. — холодно произнес Деметриос. — В Монемвасии почти отсутствовало влияние Афона. Как туда могли вклиниться османы и все устроить? Духовного влияния у них там нет, а денежный интерес в этом городе полностью завязан на Венецию.

— Хм. Занятно. Венеция одной из первых предложила свои услуги и даже войска для наведения порядка в городе. Ссылаясь на то, что ей крайне важно возобновить торговлю.

— Это меня также смущает. — кивнул Метохитес. — Они слишком быстро отреагировали. Такие решения не могли принимать на местах. Их должен согласовывать или байло, или даже совет при доже, а то и он сам. Слишком высоки риски. Да и слухи. Вам не кажется, что они как-то слишком быстро и неправильно распространялись? Будто их за ручку вели и нарочито врали как им выгодно.

— Слухи могут распространяться по-разному. — пожал плечами Фома.

— Да. Но если это естественное течение дел, то они разнообразны и во многом противоречивы. А тут — будто людям раздавали бумаги с правильными мыслями. Такое можно лишь насильно делать.

— Хм… Ну хорошо. Допустим, это Венеция. И что мы можем сделать? — нахмурился Фома. — Мы ведь отрезаны от императора.

— Я думаю, что нам нужно собрать совет архонтов. Выдать им те сведения и видение обстановки, которое у нас есть, и утвердить сбор войск.

— Для чего?

— Для осады восставшего города. Заодно нам нужно как можно скорее найти нормальные копья и большие круглые щиты для этих бойцов. Уверен — они очень пригодятся.

— А если архонты откажутся?

— Думаете, они испугаются?

— Да. Именно так. Испугаются. Ибо война с Венецией — очень скверная затея. Хуже того, если она утратит свой интерес к полуострову, то им воспылают османы. И никто их уже не остановит.

— У императора есть что сказать Венеции. — Именно поэтому она имитирует лояльность и дружелюбие. И я бы воспользовался ее предложением и принял помощь. А потом бросил венецианцев на приступ крепости.

— Это Венеции. А османам ему есть что сказать? — не унимался Фома.

— У вас уже почти тысяча человек собранно в кулак. Сырой, но кулак. Моя сотня палатинов. Еще четыре сотни старых дружин обоих деспотом. Это не такие и малые силы. А там и архонты выставят тысячу или даже полторы, может, и две.

— Много. Согласен. Для нас. Но это все ничтожные силы перед османами. Вам ли этого не знать?

— Для обороны Гексамилиона их достаточно.

— Так, он разрушен.

— Частично и его легко восстановить.

— Зачем? Они притащат бомбарды и снова его проломят.

— Что вы знаете про подковообразные баррикады?

— Что? — нахмурился Фома. — Первый раз про них слышу. Что это такое?

— Есть разные решения. Например, за проломом можно быстро поставить повозки, скрепляя их цепями. Получится этакий мешок, в котором идущие на приступ войска окажутся в окружении с флангов. Если поставить там стрелков, врагу станет ОЧЕНЬ скверно.

Эта мысль не была его собственной.

Он ее почерпнул у императора во время одной из многочисленных бесед. Когда они в очередной раз обсуждали неудачную оборону Гексамилиона и то, что там можно было сделать.

Не знали.

Не вычитали.

Просто придумали. Перебирая разные варианты.

Логика-то какая была? Вот стену обвалили — бомбардой или подкопом. Что делать дальше? Сначала они дотумкали до того, что можно строить баррикаду за обвалом. Специально для того, чтобы противник с наскока прорваться не смог. А потом император вспомнил о тактике гуситов с их повозками. И предложил для обороны держать такие боевые повозки в полной готовности да нужном количестве. Чтобы в случае беды, можно было в считаные минуты возвести легкое укрепление буквально любой конфигурации…

— Это интересно, — наконец, произнес Фома. — Но вы думаете, наших сил хватит? Османов все же очень многочисленны. Хотя… это не важно. Гексамилион разрушен.

— Да, но его несложно возродить. Два-три месяца, если будет особое желание и единение среди архонтов.

— Это если оно будет. Вы поймите меня правильно. Я не трус и готов бороться. Но за последние годы мы постоянно терпели поражение. Люди утратили веру в нас.

— А вы?

— Что я?

— Вы верите в наш успех?

— Я — да. Иначе бы давно сбежал, — криво усмехнулся Фома. — Но это не важно. Главное, чтобы простые люди верили.

— В ваших руках полторы тысячи бойцов… — начал было эпарх.

— Тысяча из которых вообще не вооружена

— Пока.

— Это верно. Но конфликт-то уже здесь и сейчас цветет да пованивает. И его разрешать нужно тоже сейчас.

— Твои четыреста бойцов, мои сто и тысяча-другая воинов архонтов — этого уже достаточно, чтобы держать стену на баррикаде.

— Это если вы правы по поводу этой баррикады.

— А давайте это проверим.

— Как же?

— Мы с императором время от времени устраивали игры, в которых пытались продумать, как что будет развиваться. Почему бы нам не попытаться обыграть этот натиск?

— Сегодня?

— А почему нет? Давайте сегодня. Пригласили командиров и попробуем. Заодно попробуем решить, что делать с вооружением новичков…

Константин медленно шел по Константинополю. По его старой, заброшенной части рядом с форумом Константина. Его как разрушили в 1204 году во время взятия города латинянами, так в порядок и не приводили.

Поэтому вокруг императора лежали лишь камни да бурьян.

Ну и тленом попахивало. Не сильно, видимо тело или что там разлагалось, уже почти ушло в небытие.

Император подтянул непривычную тогу, переступая через обломок мраморной руки. Остановился. Оправил свою «простыню» с пурпурной полосой. И зашагал дальше.

За ним следовало десять человек, одетых также — на древний манер.

А вокруг оцепление из сотни палатинов и пары сотен городского ополчения. Первые — в прямой видимости. Вторые — на дальнем кордоне, дабы случайных глаз поменьше…

— Руины, — произнес император. — Кругом одни руины. Это знак и укор нам.

Все промолчали. А что тут сказать? Битый, заросший камень был красноречивее любого оправдания.

— Здесь, в руинах старого Сената, на виду Константина Великого, — махнул он рукой в сторону статуи на колоне, — я объявляю наше заседание открытым. Первым. Впервые за многие века. Именно по этой причин я попросил вас так одеться — ибо властью, данной мне Всевышним, я объявляю вас сенаторами.

И снова тишина.

Лишь люди посмотрели на него странно.

Хотя эмоции внутри у них бурлили. И весьма неоднозначные. Этим новоявленным сенаторам было до крайности не по себе. Особенно патриарху, которого император также возвел в этот новый ранг.

Все это выглядело… люди не могли «КАК». Словно они пришли на кладбище и пытаются оживить кусок прошлого.

— И первый вопрос, который я выношу на ваше… на наше обсуждение. — продолжил император. — Как мы поступим с этим местом? Оставим все как есть и станем собираться в руинах или начнем расчистку и ремонт этого здания?

— А почему не на Августеоне? — спросил патриарх. — Там же ближе София.

— Все так. Ближе. Но это — истоки нашей державы.

— Это было так давно… — покачал он головой. — Еще в языческие времена.

— Тем ценнее. Ибо показывает откуда мы пришли и кем стали. Корни — это то, без чего ни одно дерево выжить не в состоянии. Держава тоже.

— И сколько это восстановление может стоить? — поинтересовался Лукас Нотарас.

— Много. Не хочу лукавить — сам не знаю. Пока здесь архитектор все не обследует, даже и говорить не о чем. Ну, разве что о дороговизне, ибо здание было крупным и высоким. Да и украшенным славно. Такие вещи всегда дороги.

— И вы предлагаете тратить их сейчас, когда нужно об обороне печься? — поинтересовался Галеаццо, глава дома Джустиниани, которого император также ввел в сенат, подняв статус очень высоко и крепко привязав к возрождающейся империи.

Они ведь теперь не только и не столько граждане Генуи, сколько нобли и сенаторы Римской империи. На первый взгляд — вздор, но не для людей тех лет. Этот статус резко повышал положение дома уже в ранжире генуэзских элит, закрепляя Джустиниани в числе самых сильных и влиятельных.

— Это — один из рубежей нашего бытия. — повел рукой Константин. — В Софии наша душа, а здесь — наш разум. Утратили душу — не спаслись после смерти. Утратили разум — потеряли и жизнь, и веру, и все что ни есть. Да и вообще, говорили древние Рим — это SenatusPopulusque Quiritium Romanus.

— Квирит! Это же язычество! — воскликнул патриарх.

— Нет. Это не язычество. — спокойно, но предельно твердо и решительно произнес император. — Этим словом обозначали гражданина и воина, а не только поклонника Квирита. Собственно квирит — это и есть римлянин: то есть воин и гражданин. Так и только так. Ибо если из людей вырвать этот хребет, то какие же они после этого римляне?

Все промолчали.

Думали.

Каждый о своем.

Патриарх недовольно пыхтел. Но на рожон не полез и спорить впустую не стал. В конце концов, переносное значение слова «квирит» го вполне устраивало.

— Сенат же… — продолжал Константин, — в свое время он себя дискредитировал. Но вместо наведения порядка среди сенаторов его попросту упразднили. И это стало одной из тех дорог, по которой мы пришли к катастрофе.

— Это очень много денег, — прошептал Лукас. — Может нам не спешить с восстановлением здания Сената? Или выбрать какое-то еще целое?

— Денег, конечно, жаль. Но разве их нет? Ваши семьи поколениями вывозили их империи. Сейчас она нуждается в поддержке. Небольшой, но материальной. Так что ответьте себе на вопрос: на что вы готовы ради возрождения империи? Настоящего. Не на словах. И не в молитвах, а на деле.

— Не богохульствуйте! — одернул Константина патриарх.

— А в чем мое богохульство? Молитва — суть просьба, благодарность или мечта. А настоящая реальность в делах. Наших с вами делах.

Патриарх нахмурился, император же продолжил:

— Утратив разум, мы утратили и веру. Тому доказательство Египет, Магриб и Левант, а также частью Анатолия. Если же смотреть на ситуацию с точки зрения разума, то возникает несколько острых вопросов. Какой мы Рим, если у нас нет Сената? Какой мы Рим, если у нас нет квиритов?

В то же самое время Георгий в Трапезунде вошел в отцовский дом.

— Ты ранен? Боже! Что случилось? — встревоженно произнес он.

— Пираты. Нас ждали у Босфора.

— Большие потери?

— Пришлось выбрасываться на отмель, чтобы пираты не могли облепить нас.

— Отбились?

— Отбились, — мрачно произнес Георгий, чуть поправляя повязку, на которой висела его левая рука.

— Сильно задело?

— Располосовали саблей. Но нагноения, слава Богу, нет.

— Славно, славно. Но ты не сказал, какие потери.

— Семерых убило из команды, еще двадцать трех ранено. Но это немного. Пиратов-то навалилось о-го-го сколько! Одно нас спасло, они никак не могли прицелиться.

— Отлично! А что с кораблем?

— Прилив снял нас с отмели. Но медлить больше нельзя отца. Нужно принимать решение — на чьей мы стороне и как будем действовать.

— Османы сильны и опасны. Они потрут нас в сопли, если…

— Они нас так и так потрут, — возразил сын. — Или ты сомневаешься в этом? Сразу, как у них появится возможность, так и ударят. Без жалости. Наплевав на любые договоренности. Мы живы только из-за того, что Ак-Коюнлу не хотят нашего перехода под османов. А мы все медлим и медлим, чего-то ждем, хотим отсидеться!

— Медлить… И что предлагает император? Строить те юркие кораблики?

— Нет. Я с ним проконсультировался после нападения. Он прямо сказал строить большие нависы, нанимать отряды арбалетчиков и возить товары самим.

— Да откуда у нас мастера и работники, чтобы большие нависы строить⁈

— Надо найти. Нанять. Купить. Украсть, если потребуется. От этого наше выживание зависит. Даже отряд в три таких нависа пираты не тронут.

— А генуэзцы? Они ведь молчать не станут.

— А мы будем возить то, что им неинтересно. Просто большими кораблями. Ну и немного контрабанды. — подмигнул Георгий.

— А если прознают?

— Мы все будем отрицать…