Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 3 Глава 3

1450, декабрь, 27. Эдирне (Адрианополь)

Мурад выглядел скверно.

Плохое здоровье последнее время сказывалось все острее и острее. А тут — дела. Острые. Из-за чего обычно уравновешенный и спокойный Мурад казался изрядно раздраженным.

— Повелитель! — начал было бормотать перепуганный иерарх болгарской церкви.

— Помолчи, — поморщившись, произнес Мурад, а потом, повернувшись к великому визирю, спросил: — Что там случилось?

— На семь крупных православных храмов Румелии в ночь перед Рождеством было прибито воззвание. И оно же разбросано по округе в изобилии.

— Воззвание к кому? — поинтересовался Мехмед вклинившись.

— Оно было обращено к прихожанам, дескать, негоже подчиняться не христианским властям, ибо сие ведет лишь к погибели души. Особенно тем, которые грабят храмы и присваивают пожертвования честных христиан.

Мурад мрачно посмотрел на представителей духовенства болгар и сербов.

— Повелитель! — спешно затараторил один из них. — Мы тут же выступили с осуждением! Это совершенно немыслимо! Безумие!

— Да!

— Да! — закивали остальные.

— Кто воззвания распространял? Вы уже выяснили? — помассировав виски, спросил Мурад.

— Мы не знаем! Это случилось глубокой ночью!

— Константин… — процедил Мехмед. — Точно он!

— На Святой Софии тоже прибили такое воззвание.

— А там зачем? — удивился наследник.

— Туда ведь много православных на большие праздники ходит из наших земель. — осторожно заметил один из болгарских иерархов.

— И что Константин? — тихо спросил Мурад.

— Незамедлительно выступил с решительным осуждением. Назвав тех, кто распространял эти воззвания безответственными мерзавцами, которые ради доли пожертвования готовы погубить многие тысячи простых обывателей.

— Едко, — усмехнулся Мурад.

— Константин просто пытается отвести подозрение от себя, — уверенно произнес Мехмед.

— И что заставляет тебя так думать, сынок?

— Отец, я чую — это он.

— Повелитель, — осторожно произнес болгарский клирик, тот самый, который лидировал среди присутствующей группы священников, — вы позволите?

— Говори.

— Воззвание очень похоже на проповеди, которые обычно читали монахи Хиландара.

— Что ты такое говоришь! — взвился один из сербских иерархов.

— Как у тебя язык повернулся такое сказать! — тут же подключился второй серб.

И завязалась короткая, но сочная перепалка.

Ее было хотели прекратить, но Мурад жестом не допустил этого и внимательно смотрел, а главное — слушал. Ибо сербы с болгарами сцепились не на шутку. Последние прямо обвиняли сербов в том, что они воду мутят и разводят смуту. Ну и в ответ тоже летели весьма острые слова.

— Довольно, — тихо произнес султан, у которого от этого галдежа разболелась голова.

И сразу установилась тишина.

Минута.

Все ждали, отлично поняв остроту момента.

— Ты все еще думаешь, что это Константин? — наконец, после длительного молчания, поинтересовался Мурад у сына.

— Теперь уже и не знаю. Ему подобное выгодное, но и у них, — кивнул наследник на священников, — вражды промеж себя хватает.

— А ты что скажешь? — спросил устало Мурад у Халил-паши.

— Я считаю, что нужно провести обыски в монастырях Святой горы, — мрачно произнес великий визирь. — Полагаю, что они заигрались.

— Обыски? Это… интересно. — кивнул султан, а потом поинтересовался у представителей духовенства. — Надеюсь, вы не против?

— Нет!

— Нет!

— Конечно, нет! — загалдели они.

— Ну вот и славно. Сынок. Бери янычар и немедленно выступай к Святой Горе. Если кто откажется подчиниться моей воле, ты знаешь, что делать.

— Да, Повелитель. — порывисто произнес Мехмед.

Император стоял у окна и думал.

Скоро должен был прибыть Джованни Джустиниани. И… это наводило его на мысли о том, что выходка байло Венеции чуть было не сломала хрупкий каркас компроматов…

Французские короли находились в очень сложных отношениях со своей элитой. Да, не настолько жуткой, как перед началом Столетней войны[1]. Но их власть была крайне ограничена высшей аристократией. Влияние же их базировалось на модели арбитра и гаранта.

Этакий смотрящий.

Поэтому при правильной подаче даже несколько писем могли уничтожить их репутацию. В духе истории о графе де Морсер из «Узника замка Иф».

Не из-за высокой морали общества.

Нет.

А из-за модели власти, которую выстраивали короли Франции в рамках консенсуса, выработанного за годы Столетней войны. И враги этого правящего дома молчать не станут. Раздуют и раструбят на всю округу. Особенно Габсбурги и Плантагенеты, ну, то есть, их боковые ветви.

Почему не били ранее? Ведь в обществе с самого того суда постоянно обсуждали тамплиеров. Это факт. Но совсем иначе. Из-за грамотной подачи вопроса даже спустя двести лет краеугольным камнем были преступления ордена. «Пережевывали» именно их: глубину, характер, разумность наказаний и так далее, полностью выводя за скобки фундаментальные причины кризиса.

Константин же мог их ввести в повестку. «Загружая» в местную реальность смыслы из куда более поздних и циничных эпох. С ОЧЕНЬ тяжелыми последствиями не только для королевского дома, но и всей Франции…

С Папой все обстояло еще «веселее».

Положение Святого престола было крайне шатким или можно даже сказать — зыбким. После дискредитации Авиньонским пленением и католическим расколом с толпами Пап и Антипап курия утратила большую часть своего морального авторитета. Особенно в делах международного аудита и посредничества.

Падение тамплиеров и гибель государств крестоносцев также умудрились приложить по репутации Папы самым сокрушительным образом.

Комплексно же Рим скрипел и шатался.

Как в глазах рьяно верующих, что видели в каскаде грандиозных провалов кару небес. Так и в умах гуманистов Ренессанса, ставших весьма критично оценивать католические институты и открыто их критиковать.

На самом деле это началось раньше.

Еще в Англии XIII века и Богемии XIV. Но последние десятилетия взлет этого давления нарастал особенно быстро. Прямо в параллель со стремительной потерей ресурсов у курии.

Французы начали законодательно отделяться от Рима, выстраивая суверенную церковь. В Священной Римской империи бардак и неустроение почти что парализовали все: не только выкачку денег и применение местного влияния. Пиренейские же королевства еще толком не оправились от реконкисты.

Все это в комплексе чудовищно било по Риму. Вынуждая того вести себя предельно осторожно, находясь в постоянном поиске инструментов легитимации. То есть, побед. Успехов. Их ведь остро не хватало.

И история с экспертизой в Болонье акта о приеме унии показал предел возможности курии. Святой престол попросту не мог противостоять подобным ударам…

С итальянскими республиками все еще проще и острее.

У них было что взять.

Из Франции же выходили целые толпы неприкаянных наемников, которые хотели кушать… и ничего не умели, кроме как воевать и грабить. Так что нужен был просто подходящий политический авторитет и casus belli, чтобы собрать отряды в достаточно сильный кулак.

Особенно рисковала Венеция, которая традиционно уже выступала если не клиентом Святого престола, то его верным подельником. Да, порой между ними искрило. Но в целом за делами этой островной республики то и дело мелькала тиара епископа Вечного города. И не просто так, а за интерес.

Материальный интерес.

И в неоднозначной торговле с исламским востоком. Выгодной, но идеологически спорной.

И в масштабной работорговле, в том числе и рабами-христианами, которых открыто продавали на рынках Венеции.

И в каскаде заморских военных экспансий, начиная с организации вторжения Гийома Нормандского в Англию в 1066 году. Ведь именно ее обычно считали «репетицией» Крестовых походов, как слышал Константин. Там, в будущем.

И в организации переворота 1185 года, направленного на свержения дома Комнинов в Римской империи. А также военного вторжения 1204 года в Константинополь. Обычно про это не говорили, но император тут, на месте, сумел поднять старые документы и только диву давался от того, насколько масштабно была поставлена работа по выделке тканей в RomaNova. Всякой-разной. Фактически к XII веку Константинополь был главной ткацкой фабрикой макрорегиона, подавляя конкурирующие центры по всему Средиземноморью.

Как?

Так за счет организации производства. Изучение документов привели Константина к выводу о том, что Византия в середине XII века находилась в полушаге от мануфактур. Или даже шагнула в эту эпоху. Что и стало экономической причиной переворота и вторжения.

Иными словами — Венеция была повязана со Святым престолом старыми делами и крайне плодотворным сотрудничеством. Обеспечивая финансовые тылы Рима, в то время как Рим давал крышу.

Но…

К 1450 году Папа слаб.

Очень слаб.

И появление той ведомости в публичном поле вынудило бы Рим принять меры. Нехотя. Под общественным давлением. Ему просто не хватило бы авторитета, чтобы замять ситуацию.

А дальше все было бы уже делом техники.

Куш от разграбления Венеции оценивался миллионами дукатов, быть может, десятками миллионов. Да сверху еще и долги. Много долгов. А какой лучший способ закрытия кредиторской задолженности?

Правильно.

Вырезание кредиторов.

Испокон веков же так поступали. Когда могли…

Из-за чего само упоминание столь опасных компроматов вгоняло руководство Венеции в тихий ужас. Почти панику. Так как с фантазией у них все было отлично, как и с пониманием жизни.

И тот прекрасный человек — Арсенио Диедо скоропостижно скончаться от «грудной жабы», как сообщил Лукас. Хоронили, правда, его в закрытом гробу, не дав нормально попрощаться знакомы и друзьям. А по городу ходили устойчивые слухи, что из дворца дожа выносили «окровавленный кусок мяса», завернутый в плащ. Видимо, его самоуправства никто не оценил.

Генуя тоже рисковала в этой истории, хоть и меньше. Но она и ресурсами обладала не в пример меньшими. Так что судьба ее ждала весьма и весьма схожая…

На первый взгляд — сложная конструкция. Быть может, даже слишком сложная. Но на деле — предельно простая. Достаточно было понять композицию и обозначить угрозу «иголочного укола» в одно из самых уязвимых мест. То есть, самый что ни на есть рядовой шантаж из real-политик. Просто сделанный грамотно.

Другой вопрос, что император не хотел запускать все эти триггеры. Опасаясь усиления Священной Римской империи, которая выигрывала в долгую от этого каскада ударов. А Константин мыслил большим горизонтом. И пытался прикинуть траекторию возрождения и развития империи хотя бы лет на сто — сто пятьдесят. Что требовало совсем иной политической конфигурации в Европе…

— Государь, — произнес секретарь совсем рядом, вырывая императора из глубокой задумчивости.

— А? Что?

— Я стучался-стучался, вошел, окликал вас, думал, что с вами что-то случилось, — осторожно, но тревожно произнес секретарь.

— Задумался. — доброжелательно улыбнулся Константин. — Ты чего хотел?

— К вам Джованни Джустиниани. Принять просит.

— Зови.

Несколько секунд.

И после крепкого рукопожатия, старые знакомые с комфортом расположились в удобных креслах.

— Вы любите книги? — поинтересовался Константин.

— Я? — растерялся Джованни.

— Продавать, — добавил император, наслаждаясь реакцией администратора и кондотьера.

— Вы меня заинтриговали. — наконец, выдавил тот из себя.

— У меня есть пять тысяч книжек. Евангелие. Самая что ни на есть каноничная версия вульгаты. И я готов вам их отгрузить по четыре дуката за копию. Дальше уже сами, но, думаю, по шесть дукатов их у вас с руками оторвут.

— А… — снова растерялся Джустиниани. — А откуда столько?

— Меня ночами порой черти пытались донимать, сбивая с пути истинного. — начал рассказывать Константин с совершенно невозмутимым видом, будто бы о чем-то повседневном говорит. — Поначалу я держался и игнорировал их болтовню. А потом утомился от этого щебетания. Спать, знаете ли, хочется без всех этих кошмаров. Вот я их за язык и подловил, заставив переписывать Евангелие. И людям польза, и им боль, и мне потеха.

— Кхм… — поперхнулся Джованни, вытаращившись на собеседника.

— Шутка, — сохраняя все тот же покер фейс, произнес император.

— Шутка?

— Конечно.

— Но откуда тогда книги?

— Поглядите, кстати. — произнес Константин, протянув Джованни томик, игнорируя его вопрос. — Как вам?

Тот несколько секунд промедлил.

Перекрестился.

И принял книгу с опаской.

Открыл.

Полистал. Почитал.

— Нравится?

— Она странная.

— Легко читается, да?

— Буквы. Они одинаковые. Ровные. Почему так?

— Черти, если их от души охаживать кнутом, бывают весьма аккуратны. — оскалился Константин, а глаза его сверкнули озорным огнем.

— Опять шутите? — нервно хохотнул Джованни.

— Конечно. Кто же чертей кнутом внушает? У них шкура очень прочная. Кнут их не проймет. Нужно палкой бить. И толщиной в запястье, не меньше.

— Кхм…

— И да, я так могу практически любую книгу размножить довольно дешево и быстро. Надо — пятьсот копий. Надо — пять тысяч. Главное — чтобы бумага была и красители подходящие. Вы подумайте, что можно продавать еще: часослов и молитвослов, псалтырь, учебники латыни и арифметики? Подумайте.

— Совсем любую? Я не вижу тут иллюминаций.

— Если нужно — сделаем. Хотя это будет дороже. Но все равно сильно дешевле, чем из скрипториев.

— Это очень интересно… очень… но почти все порты на юге Франции и в Италии контролирует Венеция, а с Арагоном и Кастилией мы враги.

— А с Португалией?

— У нас там слабые связи.

— Попробуйте обратить к тамплиерам, сославшись на меня.

— К тамплиерам? — нервно дернул щекой Джованни.

— Их сейчас в Португалии называют томарцами. Кроме того, у вас ведь есть порт Генуи. Не так ли?

— Есть, но едва ли в ее землях нужно столько Евангелий.

— Это верно. Но книга — небольшой и довольно легкий товар. Если Венеция контролирует порты, то что мешает вам завозить книги в Геную морем и оттуда уже развозить по всему северу Италии, в Прованс, в Баварию и далее. Но уже повозками. Будете продавать не по шесть, а по семь дукатов. Что это изменит? Вы так и так порвете скриптории.

— А остальное сделают томарцы… — задумчиво произнес Джованни.

— Именно. Мне кажется, что тамплиеры не откажутся от этого, в общем-то, богоугодного дела.

Джованни вздрогнул.

Слово «тамплиеры» его немало тревожило.

— Кроме того, мне нужна ваша помощь.

— Помощь? Чем я могу быть полезен? — насторожился Джустиниани, но подался вперед с очень внимательным взглядом…

[1] Столетняя война, разумеется, в те годы так не называлась. И вообще не мыслилась единым конфликтом, выступая, как каскад конфликтов. Их взаимосвязь оформили через более позднее осмысление.