Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 3 Глава 8

1451, январь, 27. Эдирне (Адрианополь)

Мехмед медленно шел по саду.

Красивому, хоть и «растрепанному». Как здесь несколько часов назад умер его отец, сразу суета и завертелась. Пытались понять — не убийство ли. Многое кверху дном перевернули. Особенно рьяные — так и вообще — полезли в клумбы цветы выдергивать, пока их не одернули.

А все почему?

А потому что внезапно.

С утра еще султан чувствовал себя терпимо. Легкая головная боль, которая сопровождала его почти постоянно, равно как и слабость. Но в остальном — терпимо. Лучше, чем в иные дни.

Помолился.

Позавтракал.

И отправился в этот сад — немного подремать да подумать. Заодно всякую малозначительную текучку порешать, если случиться.

Тут-то беда и случилась.

Он подошел к креслу отца.

Уютному.

Испытывая при этом смешанные чувства. Последние месяцы он злился на него. Считал его поступки неоправданно добрыми и мягкими. И порой даже хулил в сердцах. Сейчас же… он испытывал какую-то пустоту и обиду, что ли.

— Повелитель, — раздался голос Халил-паши. — Приношу вам мои глубочайшие соболезнования. Это такая трагедия.

— Особенно для вас. — огрызнулся Мехмед.

— Повелитель, если вы сомневаетесь в моей искренности и верности, то я без колебаний приму любой ваш приказ.

— А если я прикажу отрубить вам голову?

Халил-паша преклонил колено перед ним и подставил голову в символическом жесте, дескать, рубите — воля ваша.

Мехмед от этого даже несколько смутился.

— Встань.

— Я верен престолу до последнего своего вздоха.

— Разузнай, что тут случилось. Отец с утра чувствовал себя неплохо, а тут — внезапная смерть.

— Он давно хворал.

— Его лицо было перекошено, словно в ярости. Мы уже опросили людей — тут находились только те, кто обычно. Он разбирал бумаги, и тут ему стало дурно.

— Бумаги… — тихо повторил Халил-паша, разглядывая листок, который валялся на красивых плитках пола. Он его как раз разглядел, когда склонял голову для удара.

— Да, обычные бумаги.

Великий визирь наклонился и поднял этот листок. Он был некогда сложен вдвое, а теперь слегка истоптан. По нему явно прошло много десятков ног. Однако на обороте все еще читалось: «Не благодари. Они всех давно уже злили» на койне.

Без подписи.

Без пометок.

— Что ты там такого нашел?

— Не эту ли бумагу держал ваш отец, когда ему стало плохо? — сказал Халил-паша и протянул лист новому султану.

— Что здесь написано? Я скверно знаю эллинский.

Прозвучал перевод, и Мехмед в недоумении уставился на визави:

— И что это значит?

— Ваш отец сильно переживал из-за событий, связанных с Афоном. Как их выходки, так и суровости наказания, которому вы их подвергли. Если я правильно понимаю, эта записка — признание неизвестного в том, что вся эта история была им подстроена.

— Константин, — прошипел Мехмед.

— Весьма вероятно, — кивнул Халил-паша, — хотя записка не подписана. Но… я бы предположил авторство именно этого лукавого повелителя эллинов.

— «Не благодари», — холодно произнес султан. — Почему? За что?

— За земли. Это же очевидная язвительность, повелитель. Автор записки словно бы снисходительно кинул подачку — земли Афона и отмахнувшись, буркнул: «Не благодари».

— Какая тварь…

— Опасная, Повелитель. Очень опасная.

— Он явно заигрался… и зажился на этом свете. Отдай распоряжения и в самые сжатые сроки собери нужных людей — будем начинать готовить осаду.

— Будет исполнено, Повелитель. — чинно поклонился Халил-паша.

И хотел было уже удалиться, довольный тем, как сумел случайную находку использовать для канализации раздражения и укрепления лояльности, но тут послышались шаги. Быстрые. Кто-то легкий почти бежал.

— Что⁈ — спросил Мехмед с явным и немалым раздражением.

Юноша затрясся и бросился султану в ноги, начав умолять простить его и помиловать.

— Говори по делу! — рявкнул Мехмед.

— Церкви. Церкви Румелии. Там новое воззвание висит. Висело.

— ЧТО⁈ — рявкнул султан, и сам не понял, как снес гонцу голову саблей.

— Повелитель, — вкрадчиво произнес Халил-паша, — изволите послать за новым гонцом?

— От кого он прибыл?

Великий визирь видел этого юношу раньше и безошибочно понял, от кого пришла эта новость. Вот к нему они и отправились с Мехмедом. Быстро.

Наверное, даже слишком быстро. Тем более что султан свою окровавленную саблю все так в руке и держал, распугивая встречных людей. Халил-паша же не спешил его осторожно одернуть, подкидывая «дрова» в костер нужных, правильных оценок.

Добрались быстро.

— Рассказывай! — рявкнул Мехмед.

Этот визирь побледнел и отшатнулся, увидев окровавленную саблю. Но, несмотря на опасность момента, начал говорить. Дескать, на крупных православных церквях прибиты листовки, в которых жестко критикуется монашество.

Да так — что многие священники за голову хватаются.

Но намного хуже другое.

Незадолго до того прошел слух, будто бы османы готовят новую провокацию. Им понравились земли Афона, и они теперь облизываются на земли иных монастырей. Сами же листовки писаны на пергаменте. Скобленом. Но не так, чтобы и очень хорошо — если приглядеться, то турецкие записи проступают то тут, то там.

— А что Константинополь?

— На Софии тоже ее прибили, да рядом раскидали, и Константин уже выступил с осуждением.

— Каков мерзавец! А? Скажи на милость⁈

— Повелитель, — осторожно произнес Халил-паша, — как вы прикажете поступить?

— Начинаем срочно собирать войска и готовиться к осаде!

— Вы позволите?

— Что⁈ — раздраженно воскликнул Мехмед.

— У него при дворе есть свои люди. Помните ту историю, когда он забегал как мышь под веником? Просто не так поняв то, что ваш отец пригласил к себе слишком очевидных слуг. Ему кто-то донес.

— Так это же хорошо, если он узнает, — оскалился султан.

— Повелитель… мы едва ли сможем начать осаду скорее, чем через полгода. Это очень много времени для такого мерзавца, как Константин. И я практически уверен — он сумеет что-нибудь придумать такого, что отвлекало бы вас от осады.

— Вы его переоцениваете!

— Воля ваша, прикажите, и я подчинюсь. — смиренно ответил Халил-паша.

Мехмед же заходил кругами.

Вытер саблю и убрал ее в ножны. Несколько раз останавливался и поглядывал на смиренный вид великого визиря. Султану очень не понравились эти слова. ОЧЕНЬ. Словно бы тот умывает руки.

— И что ты предлагаешь? — наконец, спросил Мехмед.

— Имитируем подготовку к какому-нибудь походу. Чтобы имело смысл собирать войска. Я бы даже попробовал запросить отряд от Константина.

— А он даст? — усмехнулся молодой султан.

— Кто знает? Но попробовать можно. Сами понимаете, задача будет стоять сложная и ослабить хоть немного оборону этого города — уже польза великая. Ибо каждый защитник на стенах нам кровью великой отольется.

— Хорошо. Подготовьте все, как считаете нужным. И завтра я жду вас с докладом…

А тем временем совсем недалеко — в Константинополе, проходил совсем другой разговор. Император собрал очередное совещание инженеров…

— … таким образом, модель выдержала наши ожидания по скручиванию и изгибу.

— Пока это предположения. Никто не знает, как поведут себя крупные детали. Вы все не хуже меня знаете, что небольшая лучинка гнется намного лучше, чем бревно, из которого ее получили.

— Он говорит разумные слова, — поддержал Аристотеля Фиорованти император. — Нужно уже построить полноразмерные детали, некоторые, и все проверить.

— Такие усилия создать не так просто, — заметил прибывший с Кипра кораблестроитель.

Один из трех.

Они все ж таки добрались до Константинополя, вместе с бригадой столярного дела мастеров. В первую очередь, опытные плотники и немного столяров.

Прибыть-то прибыли, но строить по наитию император не захотел. А по чертежам они не умели, как и вообще все в этом мире. Технологии этой не появилось. Ну, разве что у венецианцев. Впрочем, доступа к его судостроительным технологиям у Константина не имелось, и проверить эту версию он не мог.

Поэтому — фантазировал и импровизировал.

В архитектуре чертежи уже активно и широко применялись при строительстве сложных сооружений. В Италии и не только. Так что новой эта технология не являлась, просто не применялась к кораблям. Правда, император пошел еще дальше. Он предложил не просто чертить корабль перед строительством, но и строить его малую модель. А потом над ней всячески изгаляться.

Крутить-вертеть, проверяя на прочность. Проверять остойчивость и специфику качки. Но самое интересное — это протаскивание по специальной опытовой канаве шириной в два шага и длиной в сто. В нее наливали воду и следили за тем, как модель по ней идет и насколько сильную волну поднимает. А также насколько она ту самую волну держит. Создать ведь ее не представляло особой сложности, польза же от этого выглядела великой.

Вон — все кораблестроители кипрские увлеклись так, что порой даже спали в опытовой мастерской. Делая варианты модели одну за другой и испытывая.

Им было безумно любопытно посмотреть, зароется ли этот крошечный корабль носом в волну или начнет на нее всходить. Перевернется ли при сильном боковом ударе? И так далее.

Как дети с увлекательной игрушкой.

А те восемь инженеров, которые теперь составляли Ordo Mechanicus, активно им помогали. Подход им тоже пришелся по душе. Моделирование, чертежи, попытки все рассчитать до строительства… оно ведь часто выливалось в разного рода дебаты, в ходе которых Константин «невольно» подкидывал им формулы из школьной программы. Те же законы Ньютона. Ссылаясь на то, что где-то их выхватил в античном корпусе, дескать, он прочел так много книг Великой старины, что уже и не помнил — откуда что.

Хватало.

За глаза.

Тем более что его тезы вполне укладывались в ожидания Ренессансных ученых о том, что в Античности было все. Да и опыты показывали верность формул. Дальше же ребята просто придумывали — откуда что взялось. Чаще склоняясь к каким-то неизвестным трактатам Александрийской школы, которые, де, обнаружились в библиотеке императора.

Константин об этих беседах отлично был осведомлен, а потому активно штудировал все копии и оригиналы этой самой школы, которые у него нашлись. Очень, надо сказать, немногочисленные.

Для чего?

Так, все просто — чтобы самостоятельно написать трактат в подражание. И желательно не целиком, а обрывками. Вводя через него среди Ordo Mechanicus корпус физических знаний, опережающих XV век. Благо, что если действовать с умом и держаться языковых оборотов, не применяя слов, которые придумали позже, то «состряпать» такой трактат было не очень трудно.

И даже авторство не требовалось. Ведь его можно подавать как нечто, не сохранившее целостность. И никто бы не удивился.

Более того, Константин пытался нащупать подходящие и другие направления, чтобы легализовать свои знания. Осторожно. Но окно возможностей было невероятное, если его использовать с умом.

На текущем этапе император уже перелопатил почти весь актуальный корпус научных материалов, которых удалось достать. Прикладных. То есть, связанных с инженерным делом, горным, медициной, архитектурой и химией или, если быть точным, алхимией. Ну и математикой с геометрией.

Не вообще все, включая античный корпус.

Нет.

Просто то, что бытовало в Италии и арабском мире относительно свободно.

Вот… и был он этими материалами совершенно неудовлетворен. И не то чтобы он являлся каким-то особым апологетом науки и прогресса. Нет. В прошлой своей жизни Константин редко решал такого рода задачи. Просто… слишком много откровенной дичи и бессистемности видел. Первое порождало ошибочные пути и пустую трату ресурсов, а второе — распад целостной картины со схожими последствиями.

Вот и начал «прикармливать» материалами из будущего. Крепко думая о том, как и что можно ввести в практику так, чтобы не сломать ситуацию. И удержать общую атмосферу знаний в плоскости хоть какой-то соотнесенности с античными традициями.

Наверное.

Потому как порой он думал о разумности более решительных шагов. Можно даже сказать — радикальных, вроде «нахождения древних рукописей» с куда более крепкими и монументальными знаниями. Они все, конечно, укладывались в школьный и вузовский курс, в среднем, но для эпохи выглядели безгранично диссонансно или резонансно — тут с какой позиции поглядеть. Адепты высокой духовности, конечно же, воспримут их как боль и яд из-за удара по картине мира, в то время как гуманисты Ренессанса — будто бы новое техно-евангелие, открывающее перед людьми новые горизонты.

Знания…

Император просто не знал, сколько их можно влить, не сломав перегруженные контуры управления обществом. Религиозные, к слову. Ибо других пока не имелось, и выстраивать их придется многими десятилетиями, если не веками…