Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 2 Глава 6

1450, сентябрь, 12. Константинополь

Император листал книгу.

Свежую.

Новую.

Еще пахнущую краской и клеем. Из-за чего он даже слегка тревожился и осторожничал, опасаясь ее повредить. Вдруг клей толком не просох?

Книга была замечательной.

С виду очень… простой. Обычная кожаная обложка, даже не крашенная, а натурального цвета. Специально из сыромятины задубевшей, чтобы твердая в полях, в сочетании с куском хорошо выделанной на корешке, дабы не мешала пользоваться.

Из украшений лишь кантик по периметру и тисненая надпись «Evangelium». То есть, продавленная на коже и заполненная краской.

И все.

Больше ничего лишнего. Простота и лаконизм.

Внутри дела обстояли аналогичным образом. Там находился текст. Без иллюминаций, как в эти годы называли иллюстрации. Равно и иных украшательств. Да и сами буквы… шрифт был подобран в духе античных римских надписей. Все просто, четко и легко читаемо.

Единственным явным анахронизмом выглядело отношение к пробелам, знакам препинания и заглавным буквам. Ну не мог Константин смотреть на всю эту дичь местную, которую не читать требовалось, а скорее угадывать.

Получилось… странно, непривычно, но невероятно эффектно.

Да еще и титульный лист — первый под обложкой — буквально «жег напалмом». Ведь на нем кроме лаконичного названия размещались такие слова, как «Scriptorium Imperiale», «Roma Nova» и «AnnoDomini 1450». То есть, прямо указывалось на императорский скрипторий из Нового Рима, каковым официально являлся Константинополь. Понятно, что так его никто не называл, применяя больше прозвище — город Константина, но все же.

Такая титулатура для книги выглядела остро.

Однако самым горячим моментом была датировка. Да, ее разработал еще в VI веке монах Дионисий Малый, но для православного мира она была немыслима.

Почему?

Потому что на востоке опирались на Константинопольские пасхалии, основанные на 19-летнем цикле. Их считали не только более совершенными, но и употребляемыми на всех Вселенских соборах. Через что вроде как освященными. Да и в латинской Европе в XV веке датировка от Рождества Христова почти не употреблялась. О ней знали, да, в практике она встречалась исключительно редко. Так что это было вызовом само по себе. Но Константин пошел дальше и записал дату не латинскими или греческими буквами по обычаю тех лет, а арабскими цифрами.

А вот это уже было провокацией!

Чистой воды.

На обороте титла же имелась надпись: «Негоже честным христианам мерить свои годы как-то иначе, нежели от Рождества его да мерой той, которую не спутать с ветхим путем». Ну и справка краткая вводилась о том, как эти числа читать и понимать. Лаконичная, но в целом понятная…

Полистал Константин книгу немного.

Полистал.

И удовлетворенно закрыл, протянув Иоанну Гуттенбергу.

— Отлично! Просто отлично!

— Я рад, что вам понравилось, — ответил этот первопечатник, глаза которого просто светились.

И была отчего.

Кто-то из итальянских специалистов упомянул это имя. Случайно. Невзначай. Во время очередной задушевной беседы. Ну Константин и «сделал на него стойку». Помнил. Просто помнил, кто он такой. Так бы и мимо прошел, если бы ему не напомнили. Но оно и не удивительно. Этого человека практически любой образованный человек знал, так же, как и Леонардо да Винчи или Микеланджело.

Навел император, значит, справки. И оказалось, что у Иоанна в эти годы как раз имелись особые проблемы. Его никто не хотел финансировать, и он как неприкаянный бегал, пытаясь реализовать свою идею. Ну и уклоняясь от общения с кредиторами.

Он ведь напечатал лишь один листок.

Всего один небольшим тиражом. И… это никого не убеждало.

Вот император его и пригласил, передав полсотни дукатов на дорогу и пообещав в письме выделить все потребное для организации печати книг.

Гуттенберг поверил.

И приехал.

Заодно прихватив своего старинного приятеля — мастера-гравера по имени Генрих Мюллер. Да. Именно так. И Константину приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не ржать при общении с ним. Тем более что он удивительным образом напоминал Леонида Броневого. Хотя этот первый в мире специалист по типографским гравюрам не понимал странной эмоциональной реакции у императора на него. И объяснял ее высокой оценкой его мастерства.

Оптимистично.

Но… подход вполне оправдался.

О том, что перед ним хорошо известный в будущем анонимный гравер, называемый Meister der Spielkarten Константин, конечно, не знал. Да и никто об этом не ведал. Он не был большим знатоком истории. А вот мастерство этого человека оценил. И даже очень! Император вообще ценил талант, мастерство и ответственное трудолюбие, что отлично сочеталось в это гравере…

— Папа будет очень недоволен, — не то спрашивая, не то утверждая, произнес Иоанн, кивая на отпечатанное им «Евангелие».

— Разумеется. Но что он сможет предъявить в качестве обвинения? Мы взяли каноничный текст Вульгаты и напечатали его.

— Без сокращений.

— Так и в старых списках Вульгаты их нет. Это позднее новшество.

— Разве этого недостаточно?

— Очень сложно обвинять в том, что кто-то соблюдал максимальную точность при копировании книги. — усмехнулся император. — Такое даже сформулировать — уже курам на смех.

— А эти пробелы между словами?

— Так, нам просто не жалко бумаги для Евангелия, не то, что этим скрягам. — еще язвительнее заметил Константин.

— Он может просто запретить.

— А основание? Мы ведь сделаем ход конем и отправим часть тиража в университеты в качестве дара. И попросим проверить их соответствие старинной Вульгате. Вполне обычная юридическая процедура — сверка текстов документов. Не так ли?

— Папа будет в бешенстве.

— Мы не золотой дукат, чтобы всем нравиться, — пожал плечами Константин. — Впрочем, ему мы тоже пошлем подарок. Копий сто или двести. Уверен, что он найдет им применение. И быть может, даже заинтересуется сотрудничеством. Те же часословы и молитвословы нужны очень большими тиражами, как и псалтырь.

— А патриарх? — осторожно спросил Гуттенберг. — Как он отреагирует?

— А что патриарх? — выгнул бровь Константин.

— Его разве не заденет тот факт, что первой книгой вы напечатали «Евангелие» на латыни?

— О! Он это даже одобрил.

— Да? Но почему?

— Чтобы не обострять отношения с нашими монастырями. Ведь книги — это одна из важных статей доходов монастырей. Рукописное «Евангелие» стоит от восьми до пятнадцати дукатов. В среднем. Если не увлекаться с украшениями. А эта в какую цену нам обошлась?

— Чуть меньше половины дуката.

— Вот! — назидательно поднял император палец. — Мы можем себе позволить продавать себе эти книги по цене в четыре дуката за штуку с огромным наваром. Да даже за дукат. Это же попросту нанесет сокрушительный удар по монастырским скрипториям.

— А… — хотел было что-то спросить Иоанн, но явно не решился.

— Да, — ответил на незаданный вопрос Константин. — Я все равно буду печатать книги на греческом. Но сначала нужно сделать так, чтобы наше это дело самоокупалось. Вот мы делаем сейчас партию в пять тысяч копий. Из-за такого количества совокупные затраты на работу где-то две с половиной тысяч дукатов. Еще восемьсот дукатов ушло на оборудование мастерской и обучение персонала. А какая будет прибыль? Если отпускать по четыре дуката, то больше шестнадцати тысяч дукатов.

— Невероятно! — покачал головой Гуттенберг.

— Монастырские скриптории же недополучат с этого тиража… хм… от сорока до семидесяти пяти тысяч дукатов оборота. Что не только сильный удар по их казне, но и по рабочим местам. Очень много писцов окажется попросту невостребованными.

— Только из-за этого? Из-за желания не обострять со своими монастырями?

— Патриарх — да. Я — нет. Латинский мир пять тысяч копий переварит, не сильно заметив. А вот с книгами на греческом — проблемы. Все скукожилось. И я не уверен, что и пятьсот копий разойдутся. Да, я буду книги на греческом издавать. Позже. Много. За счет прибылей. Мы просто не можем себе позволить работать в убыток. Хотя, конечно, для империи нужно издать многие сотни книг. Нанося удар по монастырским скрипториям и темноте населения империума… особенно его образованной части, его аристократов…

— Меня убьют, — грустно произнес Иоанн.

— Здесь, на территории дворца — едва ли.

— Выйду за ворота и все… конец.

— У всего есть своя цена. Да и… если переждать острую фазу, особой беды уже не будет.

— Ваши слова да в Богу в уши.

— Если ты так боишься, то зачем решился на все это?

— Это, — потряс он книгой, — моя жизнь. Просто… я осознал, что изобрел… и что меня почти наверняка не только будут стараться убить, но и как бы не придали анафеме.

— Прорвемся, — оскалился Константин. — Еще поглядим, кто кого анафеме предаст…

От дверей раздался какой-то шум.

Негромкий.

Император повернулся и едва заметно скривился. Ему последнее время не нравились такие внезапные и торопливые гонцы.

— Что случилось? — устало спросил Константин, подойду.

— Аристотель… Аристотель Фиораванти. Он просил передать, что у него непредвиденные трудности.

— Надеюсь, без смертоубийства?

— Государь… — хотел было сказать что-то гонец, но осекся и замолчал.

— Что? Говори.

— Все там такое ветхое…

— Ясное, — пробурчал император.

Попрощался с Иоанном и направился вслед за гонцом. Не один. Он поднял сотню палатинов — членов общества «омеги», лично преданные императору.

Он на каждого из них имел уже хорошо подогнанные латы, но в город старался выходить в тряпках. Красивых. Специально, чтобы не дразнить гусей.

Пока.

Да, там под Мистрой он выставил двести человек в латах, однако, ни кадий, ни прочие наблюдатели не могли точно сказать — кто они и откуда у них доспехи. Из-за осторожности. Из-за молчаливости.

Может, это наемники?

Кто знает?

Если же регулярно светить эти доспехи, то сомнений точно не останется в природе этих латников. Более того, подчеркнутое использование тряпичных образов очень помогало с этой игрой…

Вышли.

Быстро.

Организованно.

Колонна по двое. Щиты, копья, мечи и красивые одежды. На ногах кальцеи… их вариант. Считай вариант невысоких сапог на шнуровке. Хорошо подбитых, из-за чего имевших отличное сцепление с землей.

А спереди император на коне.

И гонец, идущий чуть впереди…

Молодой инженер Аристотель Фиораванти был одним из тех, кого удалось «выписать» из Италии. Никаких ассоциаций он у Константина не вызывал, ибо знал скверно историю России. Поэтому относился к нему обычным образом.

Император взял этого молодого человека в оборот самым решительным образом. Направив курировать ремонт городских цистерн и водопровод — знаменитый акведук Валериана. Он был построен на заре существования города и к 1450 годы находился в скверном состоянии.

Очень.

Совсем.

В лучшие годы по нему подходило воды достаточно, чтобы обеспечивать огромное населения и сверх того — бани, фонтаны и прочее. Город цвел и благоухал. Но с тех пор ситуация изменилась довольно сильно. И теперь он не функционировал, отчего цистерны, критически важные для осады, не наполнялись. Да и воды едва хватало даже этому небольшому населению…

Да.

Здесь, в пределах города была лишь малая, крошечная часть этого акведука. Хотя его величие заключалось в подведении воды на более чем сто километров. Но ремонт его ее городской части уже позволяло вернуть частью работоспособность.

Вот император и выделил Аристотелю несколько сотен рабочих, нанятых в османской части Фракии. Который формально находились на заработках…

— Вижу, — мрачно произнес император, подъезжая к Аристотелю.

— Оно было такое ветхое, — развел он руками. — Я хотел заменить подложку, которая шаталась. Тронули несколько камней и… — махнул он рукой.

— Погибшие и увечные есть.

— Три работника погибло. Рухнули вниз вместе с пролетом. Изломались, да еще и камнями присыпало частью. Когда их достали, они были уже бездыханными.

— Надо выплатить им семья компенсацию.

Аристотель потупился, вспоминая уговор с императором. В котором прямо говорилось, что он лично, в том числе кошельком отвечает за каждого увечного или погибшего работника.

— Из казны заплатим на первый раз.

— Да, Государь! — оживился инженер.

— Будь впредь бдителен и внимателен. Ты только что заметно навредил делу, которое пытался возродить.

— Государь… — хотел было что-то сказать Аристотель, но был прерван жестом.

— Хотя… может быть это и неплохо. Надо будет до султана донести извести об этом происшествии.

— Зачем? — удивился инженер.

— Пусть думает, что у нас все плохо. Раздуть масштаб и показать нашу безрукость.

Аристотель Фиорованти насупился, приняв это на свой счет.

Император едва заметно усмехнулся, заметив реакцию. Но тем лучше. Стараться станет прилежнее. А султану нужно действительно это обрисовать как-нибудь ярче и сочнее, чтобы он подумал, будто бы тут вообще катастрофа с масштабным обрушением.

Только как это сделать, чтобы он поверил? Вот в чем вопрос…