Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 2 Глава 7

1450, октябрь, 1. Морея

— Значит, тебе только нож поправить? — хмыкнул кузнец из Мистры недоверчиво, крутя в руках видавшее виды изделие.

— Точно так. Подлатать.

— Ты уверен? Он же на ладан дышит. Вон, гляди, тут истерся как. А вот тут трещина.

— Из-за нее окаянной я и пришел. Выгибается. Совсем нет возможности им работать.

— Ну… так тут ничего не сделать. Все слишком далеко зашло. Посмотри, какая глубокая трещина, — произнес кузнец, чуть надавливая на металл.

— А проковать это нельзя?

— Проковать?

— Я слышал, что кузнецы могут сращивать металл ковкой…

— Сваркой, может?

— Сваркой-сваркой! Ей самой!

— Нет, тут она непригодна. Слишком тонкая и долгая работа, ежели наваривать. Проще и быстрее новый сделать.

— Но не дешевле…

— Отчего же? Какой тебе нож нужен?

И они разговорились.

В процессе кузнец взял одну из заготовок и начал ее ковать.

— Вот. Оно? — протянул он клинок, в чернь откованный и нуждавшийся еще в столярке и термической обработке.

— Да. Примерно то, что мне и нужно. Сколько?

— С тебя возьму на четверть меньше обычной цены. Если договоримся. — подмигнул кузнец.

— Конечно договоримся!

— Тогда приду по осени обувь новую шить. — сказал кузнец, протягивая руку.

— Конечно-конечно, — засуетился сапожник, спешно ее пожав. — Ты не против, если я сейчас заплачу медью?

— Медью… — скривился кузнец.

— Мне ее самому за работу дают сейчас. А новый деспот дозволил ей вносить налоги.

— Ну… не знаю. Покажи.

И сапожник охотно достал кошелек, высыпав на ладонь несколько монеток. Ровных, аккуратных, с четкой чеканкой и гуртом.

— Ого! Это откуда такие? — ахнул кузнец.

— Из Константинополя привезли несколько сундуков деспоту. А тот уже жалование ими стал платить, частью. И оплачивать всякое. Вот — обуви мне много заказали. Нож и сломался.

— А серебра у тебя совсем нет?

— Да я ж сам знаешь, перебивался последнее время. Откуда? Последние запасы, что в наследство от тестя осталось, проели.

— Интересные, конечно, монетки. — продолжая их крутить в руках, произнес кузнец. — Не слышал, много их?

— Вот чего не знаю, того не знаю.

— Видишь, как ладно сделаны? Кружки — один к одному. И по размеру, и по толщине. И перекосов от удара при чеканке тоже не видно.

— А как же тогда их делали, если не чеканка? — удивился сапожник.

— Кто его знает? — пожал плечами кузнец. — Выглядит так, словно на ровный кружок положили штамп и сильно, но аккуратно надавили. Да еще вот тут погляди, видишь?

— А что тут такого?

— Вот этот ободок сделан так, чтобы монета, ежели ее положить на стол, узором не касалась и не истиралась. Здесь же насечка. Из-за нее обрезку не сделать. Хотя какая обрезка медной монеты? Смешно.

— Тогда зачем?

— Не знаю. Мне кажется, что ее делали как «взрослую» монету, но из меди. Словно подготовка к чему. Неужели… неужели у императора появилось серебро? Хотя… нет. Серебряные монеты так тщательно не чеканят. Золото… Но откуда?

— Брат двоюродный попал по военному налогу в дружину деспота и слышал там интересное. Хотя, быть может, это слухи… не знаю.

— Ну-ка? О чем там болтают? — оживился кузнец.

— Деспот-то наш после того, как его брата казнили, сидит тихо. Всеми делами заправляет какой-то важный человек из Константинополя. А при нем — сотня кованых воинов.

— Кованых? В кольчугах?

— О нет! В белой латинской броне.

— Да? Вериться с трудом. Это же сколько стоит!

— Брат клялся, что сам их видел. И даже разговаривал с ними.

— А он не врет?

— А зачем? Он сказал, что ему трепетно было, рядом с ними. Все холодные, серьезные, но внимательные и верные слову. Он попросил ему помочь, дескать, слаб и не хочет пасть в первом же бою.

— И как? Помогли? — усмехнулся кузнец. — Договорились о том, чтобы его перевели куда-нибудь на кухню?

— Если бы. — хмыкнул сапожник. — Он уже пожалел о своей просьбе. Эти палатины, как они себя называют, взялись за него и остальных. Гоняют. Заставляют висеть на каких-то палках. Бегать. Прыгать. Лазить по-всякому. Раньше ему было тяжело, а теперь совсем плачет. В воскресенье его видел — бурчал, будто у него все тело болит.

— Так чего он сидит там? Сбежал бы.

— Куда? — усмехнулся сапожник. — К тому же там им выдали хорошую одежду, обувь вот я шью им добрую, и не только я. Ну и кормят. Сытно. Мясо или рыба, немного ее, но каждый день.

— А откуда такая роскошь? Военный налог подразумевает содержание зерном, маслом и вином.

— За счет деспота. Говорят, что его двор больше не блистает. А деньги все в дело идут. Этот высокий человек из Константинополя, как я слышал, распорядился так поступить, ссылаясь на Государя. И сам время от времени проверяет поваров. Одного даже повесил за воровство.

— Чудны дела твои, Господи! — удивленно произнес кузнец перекрестившись.

— А Царствия Небесного почившему не пожелаешь? — мягко улыбнувшись, спросил сапожник.

— Ежели на воровстве взяли — обойдется.

— Ну ты и суров сегодня. — покачал головой сапожник.

— Отец мой был на защите Гексамилиона. Не на крайнем, а до того. И голодал из-за того, что их попросту ограбил один мерзавец. Агаряне как подошли, так он и перестал им присылать еду. Отец потом жаловался на него и получил плетей за навет. Тот мерзавец отчитывался о том, что еду возил, а после же все на османов списал, дескать, разграбили.

— Все как обычно, — мрачно скривился сапожник.

— Так что вздернули повара и за дело.

— Ну за дело, так за дело, — не стал усугублять сапожник. — Ты монеты медные возьмешь?..

В то же самое время недалеко от Мистры, в Лаконии встретились два кума-крестьянина.

— Здорово Тодос!

— О! Стефос[1]! Давно не виделись!

— Да почитай со свадьбы Марфы.

— Славно погудели! — охнув и невольно потерев бок, воскликнул Стефос.

— Да куда славнее, — хохотнул Тодос. — Я очнулся утром в овраге. А как туда попал не помню.

— Никто не помнит, — расхохотался Стефос и это чуть нервный гогот поддержал его кум.

— Как у вас дела? Все ли здоровы? — отсмеявшись, спросил сухопарый Тодос.

— Слава Богу, а у вас?

— Тоже живы. Только вот овцу намедни волки задрали.

— Волки? Точно они?

— Пастухи сказывают они, окаянные.

— Много про волков говорят… — задумчиво произнес Стефос. — Только никто их не видел своими глазами. Только со слов пастухов. У нас.

— Хм… Я их тоже не видел.

— Так может эти охальники сами наших овец потихоньку режут да жрут?

— С них станется, — зло усмехнулся Стефос. — А это… вы старосту уже выбрали?

— Как не выбрали? Конечно. Меня, — приосанился Тодос.

— Тебя⁈ Старостой⁈ — не поверил собеседник. — Но как?

— А никто не захотел. Спужался.

— Ты же читать-писать не умеешь!

— Я — нет. А жинка моя разумеет. Она же рабыня беглая. Запамятовал али?

— Да как тут запамятовать? — хохотнул Стефос. — Коли ты каждый раз напоминаешь. И про ее житье-бытье в городе сказываешь. А ежели напьешься, так и вообще — о том, будто она благородная, болтаешь.

— Т-с-с, — испуганно прошипел Тодос. — Ты чего?

— А я чего? Вся округа твои пьяные бредни знает. Благородная… ха!

— Ну и ладно. Пьяные так пьяные. — охотно, но нервно сдал назад Тодос, которого этот разговор стал сильно тревожить и беспокоить.

— Вы там у себя землю померили по новым обычаям?

— А то, как же? — снова приосанился Тодос. — С отцом Афанасием третьего дня завершили. Супружница же все записала чин по чину. Нам от самого деспота мерку прислали, ей и обошли все.

— Без ругани обошлось?

— Да какая ругань? Ты отца Афанасия, что ли, не знаешь? Он разом любого образует. Как по сопатке приложится — долго еще ходишь — кряхтишь, отходишь.

— А наш мягкий… все говорит-говорит, а толку никакого. Ругань стоит, что жуть. Половину участков только мало-мало обмерили.

— Ты, небось, первым и ругался, — хохотнул Тодос.

— Я и ругался, — встречно хохотнул Стефос. — Ну а что? Я ж могу. А он — нет. Вот мне и записали мальца поменьше земли. И овец в стаде учли не все. И оливок с виноградом. По чуть-чуть, а приятно.

— А оно того стоило?

— А почему нет? — оскалился Стефос. — Думал, осадит уже, а он… — махнул он рукой. — Хоть такая потеха.

— Потеха? Да ты горсть за зерна удавишься! Какая потеха?

— Так уж и удавлюсь.

— Как есть.

— Вот не надо болтать!

— А то что?

— А то сам по сопатке врежу, что твой отец Афанасий. Мало не покажется!

— Да ну, — отмахнулся Тодос. — То вздор. Ты делом докажи щедрость. Угости кума хлебом и вином.

— Вот! С этого и надо было начинать! — заулыбался Стефос и они довольные отправились в тенек, чтобы посидеть да поболтать…

Арсенио Диедо вышел на берег и с удовольствием потянулся, вдохнув полной грудью.

Было хорошо.

Приятно.

Года сказывались на байло и морские переходы начинали даваться ему все хуже и хуже.

— Господин, — угодливо поклонившись, произнес ждавший его тут человек. Знакомый лицом, но не именем. Запятовал.

— Как звать?

— Антонио, господин.

— И как у вас тут дела, Антонио? Тихо все?

— Не могу знать, господин, — потупился встречающий.

Байло подошел.

Поднял лицо Антонио за подбородок и елейным голосом произнес:

— Хочешь своих хозяев выгородить? Похвально. Но я велю с тебя шкуру живьем снять, если ты не ответишь на мой вопрос?

— А если отвечу — они ее снимут. — нервно поведя плечом, произнес Антонио.

— Хороший ответ, — хмыкнул байло, хлопнул этого человека по плечу. — Веди.

И зашагал за ним следом по улочкам Монемвасии — по важному, а то, как бы и не ключевому порту Мореи. Формально он находился под управлением Римской империи. Но на деле все в нем контролировалось венецианцами.

Именно здесь производили одно из лучших и самых дорогих вин Средиземноморья. Выступая заодно важными торговыми воротами, через которые выкачивались ресурсы полуострова.

Имелись и другие.

Но это — считай ядро влияния Венеции. Отсюда они управляли неформально деспотатом. Диктуя свои условия, пользуясь, в сущности, монопольными полномочиями по вывозу товаров. Например, занижая закупочные цены. Местным ведь все равно некуда было деваться — или продавать им, или не продавать никому…

Арсенио Диедо вошел в богатый дворик.

Его уже встречали.

Пышно, но тревожно.

Прошли в закрытые помещения. Разместились.

— Ваше появление нас, признаться, встревожило. — осторожно произнес пухлый мужчина неопределенного возраста.

— Чем же? — усмехнулся байло.

— Ходили слухи, что император проведет реформы портов. Очень неприятные. Сводящие к пустоте все ваши привилегии, не отменяя их. Но, к счастью, это все оказалось лишь досужей болтовней. А может, и проказами злых языков. А теперь прибыли вы… это не связано?

— Я не слышал про реформу портов, — нахмурился Арсенио.

— Ну и славно. Значит, пустое.

— Пустое? Хм. Но новость эта тревожная.

— Так что привело вас в нашу скромную обитель, если не скандал с реформой портов? — поинтересовался сухой и довольно жесткий старик.

— Венеция хочет, чтобы вы восстали.

— Самоубийство — смертный грех, — возразил все тот же старик максимально ровным тоном.

— А при чем тут самоубийство? — удивился байло.

— Так, вы просите у нас совершить именно его.

— Поясните. Признаться, я вас не понимаю. Ваш город поистине неприступен! О ваши стены можно армии сложить! Едва ли это все можно назвать самоубийством.

— Вы что-то слышали про золотого дракона? — осторожно спросил тот пухляш неопределенного возраста.

— О ком⁈ — ахнул Арсенио Диедо.

— При дворе Фомы устойчиво ходят слухи, будто бы братья — суть драконы. Самого Фому за глаза величают «серебряным», его покойного брата Дмитрия — «черным», а Константина — «золотым».

— И кто такие слухи пустил? — скривился в раздражении Арсенио.

— Джованни Джустиниани Лонго.

— Знаю такого и никогда от него ничего подобного не слышал.

— Значит, вам он этого просто не говорил.

— Ну хорошо. Дракон и дракон. Это просто образ, эпитет, не значащий ничего. Какое подобные измышления имеют к моему предложению?

Разговор пошел сложно.

Байло не понимал местного мифа, который потихоньку раздувался. Эти же аристократы и купцы откровенно не хотели оказываться один на один против Константина. Судьба деспота Дмитрия им изрядно просветлила умы, а и образ император мало помалу обрастал монументальными мифами, очень надо сказать не добрыми мифами. Это еще несколько лет имя императора больше вызывало усмешку, но не сейчас — то, как он лихо расправился с бунтом откровенно пугало…

— Я не хочу в этой ввязываться, — хмуро произнес старик, вечером того же дня, когда гости, собранные для встречи с байло, расходились.

— Он даст денег, — заметил пухляш. — Много. И оружие.

— Мертвым они не помогут.

— Откуда в вас такое неверие? Мы же все обстряпаем как надо. Константин стремится избегать правовых нарушений. Поэтому мы можем выставить себя жертвами, даже в его глазах. К тому же нам не нужно упираться слишком долго, просто немного пошуметь и постараться выбить себе автономию. Если же он на нас набросится, то мы всегда можем обратиться к султану.

— Едва ли Мурат выступит на войну ради интересов Венеции.

— Своих.

— Тебе разве не известно, какое соглашение было достигнуто им с республикой во время падения Салоников? Мы — признаны землей интересов Венеции.

— В любом случае Константин — разумный человек и не рискнет воевать в осадах и штурмах.

— Мы не знаем, как он поступит. И я против всей этой затеи.

— Мы должны быть едины.

— В этом вопросе мы расходимся! — с этими словами сухой, жесткий старик развернулся и пошел прочь.

Пухляж немного подождал, глядя тому в спину. После чего сделал странный жест и за стариком пошли неприметные люди…

[1] Здесь Тодос и Стефос более-менее традиционные сокращенные формы обычных греческих имен.