Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 2 Глава 2

1450, июль, 1. Константинополь

Константин отхлебнул свежевыжатого сока и чуть зажмурился.

— Все что угодно, кроме вина? — спросил с легким оттенком брюзжания Лукас.

— Вино слишком туманит рассудок, — пожал плечами император. — К тому же вот такой сок очень полезен для здоровья. В нем много витамином.

— Чего? — нахмурился тесть.

— Вся пища наша состоит из углеводов, которые дают энергию, белков, которые идут на обновление и ремонт тела, и разных микроэлементов, среди которых присутствуют и витамины. У них у всех разные цели и задачи, но, как правило, они связаны с укреплением здоровья, бодростью и так далее.

— Никогда ничего подобного не слышал.

— Мы постоянно узнаем что-то новое.

— Это ваше странное питание как-то связано с подобными знаниями?

— Да, но не только. Я его выстраивал, в первую очередь, исходя из мыслей о противодействии отравлению. Поэтому вся еда подобрана так, чтобы уменьшать вред от возможного яда и облегчать его обнаружение. Почти вся. Кое-что я даю сверху для здоровья.

— Хм… — немало удивился Лукас.

И они разговорились.

В процессе император последовательно вводил массу всевозможных и совершенно незнакомых собеседнику названий и понятий. Зачем?

Задумка была нехитрой.

Он уже который день методично перегружал Лукаса информацией, цепляясь за любую возможность. Увлекая продуктивными размышлениями. Через что стремился отвлечь от депрессивных мыслей религиозного характера.

Тесть ведь корил себя.

Считал чуть ли не вероотступником. Не потому, что на самом деле отступил от веры, а потому что его голова многие годы форматировалась кошмарным образом. И просто так от этого не избавиться. Вот Константин и замещал все как мог. Заодно давая Лукасу не только целые разделы неизвестных ранее знаний, но и кое-какие инструменты для проверки. Например, он предложил ему схему слепой проверки с контрольной группой…

Наконец, завершив «пищеварительную беседу», Лукас произнес, словно невзначай:

— Из Афона доходят тревожные слухи.

— Какого рода?

— Монахи очень болезненно восприняли казнь Дмитрия.

— Они знают, что кадий и патриарх мой суд поддержали?

— Разумеется. Но их это едва ли тревожит. Кадий им не указ в вопросах веры, равно как и патриарх.

— Интересно… и что они собираются предпринять?

— Увы… — развел руками Нотарас. — Из-за нашего сближения мне стало поступать намного меньше сведений со Святой горы. Сейчас я могу сказать, что они крайне недовольно отреагировали на произошедшее в Морее и явно молчать не будут.

— Значит, они ничего не поняли… — произнес Константин и очень многозначительно улыбнулся, отчего Нотарас невольно вздрогнул. Он вообще тяжело пока переносил такие моменты.

— Мы пока не знаем, что они задумали.

— Разумеется, — кивнул Константин. — Будем наблюдать.

Лукас чуть скривился.

Реакция императора была предсказуемой и правильной, но как же ему не нравилось вся эта история. Эскалация конфликта между правителем Римской империи и Святой горой ставила под удар очень многое. И самым скверным выглядело то, что император во всей этой истории являлся защищающейся стороной.

Да — он провел несколько контратак.

Успешных.

Но Лукас отлично помнил о том, что Святая гора вела себя неправильно с самого начала. Нет, конечно, она не выступала против Константина открыто. Она била по его формальной позиции, выбивая из-под его ног лояльность города.

Ради чистоты веры.

И если тогда Нотарас с ними соглашался, то теперь видел — нет. За словами о вере скрывалась обычная политическая игра.

Всегда.

— В его делах нет Бога! — говорили они.

И он верил им.

Тогда.

Сейчас же он… просто не мог никак рационально объяснить их поведение. И главное — если они так последовательно стоят за чистоту веры, то почему четверть века назад пошли под защиту султана, а не приняли мученическую смерть? За веру и ради веры. Как некогда Иисус, которому, как они говорят, они следуют.

Но нет…

Никакого мученичества. Лишь политическая ловкость, прикрытая красивыми словами. Пустыми словами. Но принять это было сложно… очень сложно. Ведь если в их пути не было Бога, если в их пути — лишь политическая ловкость, направленная на стяжательство земель, то кому служил он?

И если раньше ему было больно оттого, что рушился привычный мир. Некогда правильный, а теперь разбивавшийся, словно старое зеркало. То теперь главная боль шла по линии признаний вины. Своей. Чего остро не хотелось и трансформировалось в обычный перенос ответственности. Через что в Лукасе зарождалась ненависть и злоба. Глухая, черная и совершенно безжалостная.

Кто был виноват во всем этом распаде?

Константин говорил, что монахи, дававшие «легкий способ искупления», то есть, индульгенцию для предательства, а также аристократы, которые охотно за этот путь ухватились.

Плохая оценка.

Тяжелая.

Лукас шел дальше и переносил ответственность на монашество. Дескать, обманули и сбили с верного пути. И чем дальше, тем сильнее. Заодно проецируя эту оценку на свою клиентелу и пуская ее словно яд по социальным связям…

— Государь, — после долгой и сложной паузы спросил Лукас, стараясь переключиться на новую, менее болезненную тему. — А для чего наш Деметриос сидит в Морее все это время? Разве Фома сам дела не поставит?

— А вы ничего не слышали о том, что он там делает? — немного удивился Константин.

— Только очень странные слухи. Дескать, он собрал собрание архонтов и начал с ними советоваться о налогах. Зачем-то. Они, разумеется, начали плакаться. Как будто в такой ситуации могли быть иное их поведение.

— Именно так.

— Что? Так было задумано?

— Конечно, — улыбнулся Константин. — На это и расчет?

— Но в чем?

— Перед нашим эпархом стоит важная задача — провести налоговую реформу. Но не в приказном порядке, а так, чтобы они сами захотели. Для чего он это представление и разыгрывает, позволяя им самим дезавуировать и дискредитировать имеющиеся налоги и сборы как бесполезные и не работающие.

— Хм…

— Заметь — сами. Это очень важно. Я им не навязываю, я им предлагаю взглянуть на то, что сложилось, и подумать.

— А если они откажутся что-то менять?

— Население Пелопоннеса около ста тридцати тысяч человек. Совокупно. Десятая их часть живет в городах, изрядно оскудевших со времен былых. Но так мерить сложно. У нас получается где-то две тысячи триста городских домохозяйств и порядка двадцати одной тысячи сельских.

— Мне сложно понять — много это или мало, — чуть подумав, произнес Лукас.

— Мало. Пелопоннес в запустении.

— А почему вы зовете его не Морея?

— Мне нравится старое название, — вежливо ответил император. — Так вот. В регионе этом у нас двуполье с обычной урожайностью. В обработке у нас около ста тысяч стрем[1]. Что дает довольно прилично товарной пшеницы и ячменя. Где-то в районе девяноста тысяч и двухсот тридцати тысяч кентарий[2].

Лукас кивнул, внимательно слушая.

Император же чуть поморщился. Местные меры его порой дико раздражали. «Две восемьсот» и «семь четыреста» тонн, если на обычный, привычный лад. Но… но… но…

— И это, — продолжил Константин, — внешний товар — то зерно, которое можно вывозить за пределы полуострова без последствий.

— Это зерно практически полностью покрывает наши внутренние потребности в столице.

— Верно. И вместо того, чтобы его закупать его у своих мы поддерживаем чужих производителей. Но идем дальше. Кроме зерна Пелопоннес славен оливками. Мои сведения показывают, что вывоз за пределы полуострова оливкового масла в районе трехсот тысяч кентарий. С вином ситуация еще лучше — свыше четырехсот тысяч[3].

— Это много. — серьезно кивнул Лукас.

— А там еще шерсть. Где-то тринадцати-четырнадцати тысяч кентарий[4] на вывоз идет. Если же оценить общий товарный вывоз с полуострова, то получается где-то в районе семисот — восьмисот тысяч дукатов. Ежегодно. Понимаете? А сколько с них получается снять налогами и сборами?

Мегадука нахмурился и помрачнел.

— Даже если брать с товарного вывоза двадцатую долю, то у нас чистым прибытком порядка тридцати пяти — сорока тысяч дукатов должно получаться. Плюс внутренние налоги. На деле же… все очень скверно. Вы и сами это отлично знаете, так как вы мне их росписи привезли.

— Врут?

— Вряд ли. У них же нет аппарата чиновников для сбора налогов по старинке. Как они их соберут? А в портах… там еще хуже. Венецианцы господствуют безраздельно и монопольно. Из-за чего они диктуют цены на закупку, сильно их занижая. Да еще и с этого не платя пошлин, ибо освобождены от них.

— Венецианцы будут держаться за свои привилегии насмерть. Едва ли стоит их отменять. — серьезно произнес Лукас. — Вплоть до объявления войны.

— Поэтому мы пойдем другим путем, — улыбнулся Константин. — Для начала Деметриос предложит архонтам отменить все уже действующие на территории полуострова налоги и сборы. Полностью. Дабы никакие хвосты не тянулись из прошлого.

— Там ведь столько всего накопилось… — покачал мегадука головой.

— Вот по этой причине и надо все рубить одним ударом. Как Гордеев узел. А потом вводить новые налоги. Первым будет единый земельный налог — в виде двадцатой доли от урожая либо монетой, либо продуктом по установленным тарифам.

— Вы же говорите, что собирать у них нет людей.

— Поэтому на каждых сто дворов люди должны избрать старосту из числа грамотных. Он налогов не платит, пока избран. Ежели шалить станет — поменяют. Но не чаще раза в год. Староста и должен вести учет хозяйств и земель, проводя их обмер после засева вместе с настоятелем ближайшего храма.

— Хитрить будут.

— Будут. Поэтому задача архонтов собирать комиссию из своих людей и представителей епископа, да выборочно навещать те или иные старосты. Проверяя за ними. Не все. Не массово. А так, чтобы держать в напряжении и не давать шалить слишком сильно.

— Урожай же каждый год разный. Неужто по осени все взвешивать?

— Зачем? Выбираем десять домохозяйств в разных уголках полуострова и ведем в них строгий учет. Взвешивая все. По итогам пяти лет считаем среднюю урожайность, от которого выставляем тарифы. После чего выбираем десять новых хозяйств. Держа на контроле старые хозяйства, проверяя, что они не пришли в запустении за следующий период. А то могут хитрить, истощая земли.

— Хм… хм… И все же — как они будут платить?

— После весны старосты подают местным архонтам росписи. Те их выборочно проверяют за лето. Осенью же селяне сами свозят товары к местам сбора. Ну или оплачиваются архонту монетой.

— А дальше? Все у архонтов остается?

— Половину налога забирает себе архонт, что его собирал. Из оставшейся половины три пятых идут деспоту, с остальное — мне, в центральную казну.

— Звучит, конечно, интересно. Но как будет сделано… — покачал головой Лукас. — Лично я не верю в сознательность крестьян. Обязательно постараются обмануть.

— Или архонты. Они ведь тоже далеки от кристальной честности. Поэтому нужны выборочные проверки. Внезапные. В самых неожиданных местах.

— Очень они станут раздражать эти проверки.

— Все имеет свою цену. Этот земельный налог существенно улучшит доходы архонтов и деспота. Просто за счет упорядочивания и прозрачности. Воровать станет сложнее. И операции по сбору налогов перестанут походить на грабежи населения.

— А с горожан как налоги брать? Они же ничего не растят на земле. А с пастухов?

— Это уже второй налог — ремесленный. Он оплачивается через ежегодную покупку патента. Их будет десяток по пять для торговцев и ремесленников. Оценка категории идет по количеству работников. Ну и косвенно — через количество мастерских или лавок. Эти патенты также усредненно оцениваются из расчета двадцатой доли годовой прибыли в своей категории.

— С такими же проверочными хозяйствами?

— Да, именно. И с таким же распределением сборов. И да — сам патент можно оплачивать в рассрочку — разбивая всю сумму на ежемесячные платежи.

Лукас задумался, явно что-то прикидывая.

Константин же, выдержав небольшую паузу, продолжил:

— Третьим ключевым станет военный налогом, в виде выставления одного молодого мужчины на службу с каждых двадцати хозяйств. По жребию. Оставшиеся же девятнадцать хозяйств платят за него ежегодное держание в виде десяти модий пшеницы, двадцати пяти модий ячменя, восьми хус оливкового масла и шестидесяти хус вина[5]. Чего должно быть достаточно для пропитания этого служивого в течение года. Эта нагрузка делится между хозяйствами равномерно.

— Девширме?

— Намного древнее. Такая практика действовала еще во времена императоров Северов в глубокой древности.

— Будут хитрить, выставляя стариков и увечных.

— Не будут. Требования строгие. Им должен быть мужчина не моложе пятнадцати лет, но и не старше двадцати одного года. Физически и душевно здоровый, знающий греческий язык. Выставляется он по выбытию, но не чаще раза в пять лет.

— Это будет сложно.

— Сложно. Поэтому не возбраняется привлекать людей со стороны, чтобы они шли служить от этой малой общины. Каждому старосте по пять их вменяется держать приглядывая. И не допускать, чтобы хозяйства оставались без мужчин.

— И куда этих служивых?

— Под руку деспоту сразу. Где-то около тысячи бойцов должен выходить. С бесплатным содержанием.

Нотарас кивнул, принимая, и на автомате спросил:

— А еще? Какие еще налоги?

— Да все. — улыбнулся Константин. — Мостовые сборы будут заменены повинностью по содержанию, закрепляя каждый мост за своим городом или селом. Ярморочный налог я хочу заменить сбором «за чистоту и порядок». В размере двадцатой доли от всего товара, который привезли и выставили на торг. Таможенные сборы — тоже.

— Таможенные сборы? Как это? Тоже двадцатую долю от товара брать будете?

— Нет. Это едва ли возможно. Нет. Я просто введу пять категорий кораблей[6] и буду взымать с них плату за простой в порту. Защита, поддержание порядка и чистоты. Не символическую, но тяжелую.

— Венецианцы будут недовольны.

— Чем? Я их таможенных льгот не лишаю.

— Вы просто отменяете таможенные сборы и вводите новые, на которые у них льгот нету.

— Порт нужно содержать на какие-то деньги. Разве нет? Тем более что эти сервисные сбору будут небольшими.

— Но на деле это все влечет за собой расходы. Для них.

— Их основной интерес здесь — в Константинополе. Как и доходы. Так что те расходы едва станут значимым раздражением.

— Ну… Не знаю. Может быть, повременим с портовыми сборами? Вы ведь понимаете, что это не только и не столько нагрузка на венецианцев, сколько снятие почти что всяких сборов с генуэзцев. Это очень сильно разозлит Венецию.

— Они сами доят эту корову?

— Если так можно выразиться.

— Интересно… вы думаете, что их это спровоцирует на решительные действия?

— Вы и так их разозлили немало своим производством шелковых тканей. А тут еще вся эта история в Морее. Войну они могут и не начать, а вот наводнить пиратами Эгейское море могут. Толпами пиратов, парализовав там всякую торговлю.

— Хорошо. Я сегодня же напишу Деметриосу, чтобы порты обходил стороной пока. Но… вы уж намекните кому надо в Венеции, что все стоит денег.

— Разумеется.

[1] Стрема — это 0,1 га.

[2] Кентарий в районе 32 кг (это сотня местных фунтов).

[3] «Порядка 300 тысяч кентарий» — здесь имеется в виду в районе 9 тысяч тонн. «Свыше 400 тысяч» — порядка 12 тысяч тонн.

[4] Здесь речь идет о 416–448 тонн шерсти.

[5] 10 модий пшений (70 кг), 25 модий ячменя (150 кг), 8 хус оливкового масла (24 л) и 60 хус вина (180 л).

[6] Пять категория кораблей: малый, средний и большой торговый корабль, промысловый корабль, военный корабль.