Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 2 Глава 9

1450, октябрь, 22. Константинополь

Группа из сразу пяти османских торговых кораблей вошла в гавань Золотого рога. Небольших. Впрочем, у них других и не имелось — вся их торговля ограничивалась такими вот малышами, притом не сильно многочисленными.

— Надо доложить, — заметил Борода, заметив этих гостей.

— О чем? — не понял Сифон.

— Ты когда видел, чтобы сразу столько османских купцов разом к нам заходило?

— И то верно, — кивнул Сифон и непроизвольно потер свой жетон на груди.

Несколько секунд промедлений и эти двое портовых стражников отправились к своему командиру. Чтобы по этапу передать важную, как им казалось, новость…

Османы тем временем пристали компактно и из их кораблей начали выходить люди. Без суеты.

Часть — обычные моряки, которые просто разминались и радовались выходу на твердый и устойчивый берег. А часть — даже на вид уважаемые купцы. Которые либо привезли что-то дорогое, либо хотели это прикупить. Но в любом случае — при деньгах.

— Добрый день. — поздоровался с ним на греческом сотрудник порта, подошедший в сопровождении двух стражников и мальчика, который носил писчие принадлежности. — Рад приветствовать вас в Новом Риме, известном также как город Константина.

— Добрый день, — ответил один торговцев, выйдя вперед.

Не самый главный, но явно знающий язык.

— Как долго вы пробудите в городе? Какова цель вашего визита? Зарегистрированы ли ваши корабли в имперском судовом реестре?

— Это еще зачем? — нахмурился кто-то из османов уже в глубине.

— Предосторожность, не более. Если у вас возникнет спор с иными торговцами, то регистрация в реестре позволит получить более надежную позицию. Там же делаются записи о кораблях и грузах. Например, вы столкнулись в бухте или иной акватории с кем-то. По вине того раззявы, разумеется. Это дело можно будет рассмотреть в имперском морском суде. Запись в реестре же облегчить установление ущерба.

— И часто у вас судятся в этом морском суде?

— Случается. Раз в одну или две седмицы. Обычно споры ведут венецианцы с генуэзцами. Просто потому, что они не доверяют суду друг друга. Иногда османы и мамлюки судятся, но реже. Остальные почти не участвуют.

— А кораблей в реестре сколько?

— Сотен пять, не меньше. Почти все, что постоянно ходят через наш город или заходящие в него. Добрая их половина каждый рейс освежает запись. Идут в Понт — делают запись. Идут в Мраморное — тоже.

— И сколько это стоит? Дорого?

— Что вы? Нет.

Дальше закрутилась стандартная процедура.

Представителя порта допустили на корабли, где он осмотрел товары, учел их, описал сами корабли и судовладельцев с капитанами. Часа не прошло, как он завершил дела, выписав им квитанции о постановке на учет и собрал скромные взносы. Ну и под финиш поведал им о постоялых дворах, складах, домах терпимости и даже морском доме, где «можно сыграть в нарды».

Без спеси.

Без заискивания.

Просто, вежливо и деловито. После чего, попрощался, пожелал хорошего дня и удалился.

— Вот так. Нас взвесили, обмерили и описали, — хмыкнул один из богатых османских купцов.

— Едва нам стоило отказывать ему, если все это делают. Зачем нам лишнее подозрение?

— С его слов… с его слов. Мы ведь на самом деле даже не знаем, работает ли он в порту или обычный проходимец.

— Вон, поглядите, — тихо буркнул один из османов, указав рукой вслед ушедшей четверке.

Те дошли до какого-то здания с вывеской. Вошли в него, но вдвоем, оставив стражников снаружи.

— Выглядит как какое-то присутственное место.

— Мамлюк плывет, — произнес кто-то из команды.

Все обернулись на него, а потом туда, куда он указал рукой.

И верно — торговец шел не то из Сирии, не то из Египта. Порой их было не разобрать.

И о чудо! Из того домика, как чертик из табакерки, вынырнул тот же самый сотрудник с мальчиком. И решительно зашагал к тому причалу, куда метил мамлюкский торговец. А следом ринулась и пара стражников, которых особенно не приглашали, но, видимо, в этом среди прочего заключалась их служба.

— Наверное, это все же работники порта.

— Быть может… Пойдемте прогуляемся.

И делегация османов двинулась вдоль порта. Особенно задержавшись возле того дома с вывеской…

— У вас возникли какие-то вопросы? — поинтересовался вежливый голос сотрудника порта.

— Вы так быстро учли новый корабль, — покачал головой осман-скептик.

— Он не новый. Он уже давно в реестре, и нужно было только обновить сведения. Да и товары он возит одни и те же последнее время.

— А… хм… быть может, у вас есть еще что-то кроме имперского суда и реестра?

— Да, конечно. — кивнул сотрудник порта. — Загляните вон в то здание. Видите? Рядом с Морским домом. Там можно застраховать корабли и грузы. Но для новых, неизвестных капитанов это едва ли возможно вот так сразу. Риски слишком велики. Но там вам расскажут, что и как делать дальше.

— Застраховать? Что это значит? — заинтересованно спросил один из османов.

— Там вам расскажут все подробнее.

— Но хотя бы кратко, — не унимались османы.

— Страховка — это возможность гарантировать возврат денег за утраченный груз или корабль. Там же ведется имперский реестр капитанов, в котором учитывается их личный послужной список.

— Хм…

Гости выглядели явно ошарашенными. Но расспрашивать по поводу страховки больше не стали. Чтобы не привлекать внимания. Просто прогулялись по порту, осматривая все. Заглядывая и в таверны, и в дома терпимости.

А потом отправились в город. Но ушли недалеко…

— Император, — буркнул один из османов, положив руку на эфес сабли.

— Погоди, — произнес тот скептик. — Всем убрать оружие и не касаться его без особой нужды.

Они подчинились.

Нехотя.

Даже те, кто был одет богаче, и по формальным признакам находился выше статусом.

Константин подошел своей стандартной колонной. Ему уже доложили по этапу, и он решил лично «отработать» подозрительных гостей.

— Доброго дня, — поравнявшись с купцами, произнес он на ломанном турецком, который потихоньку учил. — Я приятно удивлен. Редко в мой город прибывает столько торговцев из ваших земель. Все ли у вас хорошо? Никто ли не обижает?

— Все хорошо, — кивнул один из османов с первого ряда.

Император же выхватил того самого скептика взглядом и едва заметно кивнул ему, лично приветствуя. Тот нервно хмыкнул и вышел вперед, поняв, что его опознали.

Завязался разговор.

Спокойный, доброжелательный… ни о чем. Обмен любезностями почти что ритуальный. Но… император не слезал с коня.

Наконец, этот нервный цирк закончился. И Константин, тепло попрощавшись с гостями, двинулся дальше.

Он тронул поводья коня.

А за спиной прозвучало несколько отрывистых команд и сотня палатинов, что стояли весь разговор неподвижно, слитно перехватили свои щиты с копьями удобнее для марша. И зашагали.

В ногу.

Османы и так-то на них поглядывали нехорошо, а тут и вовсе напряглись, не выдержав и вновь похватавшись за оружия, через что выдавая себя с головой.

— Вы заметили? — тихо спросил один из османов.

— Что?

— У них под одеждами броня. Кольчуги, полагаю.

— Как ты их разглядел? — спросил скептик.

— Ткань. Она движется так, словно очень тяжелая. Если не приглядываться и не приметишь.

— Отходим к порту.

— Быстро?

— Спокойно и без суеты. Это не должно быть бегством…

Так и поступили.

Император же далеко не уходил. Так — скрылся с глаз долой и все. После чего сопровождал гостей, находясь на удалении пары кварталов и приглядывая за ними с помощью сети мальчишек.

— Кто это, Государь? — спросил Иоанн Иерархис, его щитоносец и по совместительству командир дворцовой стражи. — Мне казалось, что вы его узнали.

— Мехмед.

— Что? КТО⁈ Но почему мы его не схватили⁈

— Мы не готовы, — покачал головой Константин. — Если мы это сделаем сейчас, то через месяц другой у нас под стенами будут и османы всей толпой, и их союзники. И быть может, даже Венеция, которой они пообещают что-то стоящее.

— Но… Боже! Это же одним ударом можно было бы решить многие наши беды!

— Увы, нет. — развел руками Константин. — У Мехмеда уже двое сыновей, так что наследники найдутся. А вот нам из этой клоаки придется выбираться с великой сложностью. Хотя соблазн, конечно, был велик… да…

В этот момент подбежал мальчишка и что-то залопотал на ромайке, отвлекая от беседы новыми сведениями. И Константин, чуть помедлив, переключился на него…

Это была большая проблема — с языками в Восточной Римской империи.

Хтоническая просто.

Аховая.

И вот тут в чем дело.

Когда-то давно, на излете античности, греческий язык действительно безраздельно доминировал на востоке Средиземноморья. Употребляя, как некий дипломатический стандарт, аж до Бактрии, а местами и дальше.

Но случились арабские завоевания.

И за минувшую без малого тысячу лет с момента их начала греческий стал языком маленького, слабого меньшинства. Да, отдельные образованные люди в исламских странах его еще изучали. Но ограниченно и без особой нужды. Все что можно дельного с него давно перевели на арабский, а новые, преимущественно душеспасительные тексты не имели никакой популярности за пределами огрызков былой империи.

Хуже того, даже на Пелопоннесе — в самом сердце эллинизма, греческий язык находился в очень сложном положении из-за большого количества славян, албанцев и латинян. В Константинополе ситуация была получше, но все равно — далекая от идеала. Да и населения в нем было заметно меньше, чем на Пелопоннесе, даже с учетом округи.

В османских же землях Румелии и Анатолии греческий язык стремительно уходил в песок. Он оставался в определенных нишах, но в основном им все меньше и меньше пользовались. Из-за замещения его славянскими, тюркскими и иными.

Но это — полбеды.

Внутри языка находилась пропасть, немало затрудняющая его выживание и использование.

На одной чаше весов лежал койне. Его редко так уже называли, но сути от этого он не менял. Это был нарочито архаичный вариант греческого языка, который старались максимально держать в античном формате. Им пользовались, цепляясь за него как за элемент статуса в среде аристократов, духовенства и иного образованного класса.

На второй чаще вольготно располагался ромайка. Ну как вольготно? Во всей ойкумене и двухсот-трехсот тысяч его носителей едва ли получилось найти. Включая тех, кто выучил в довесок к родному. Вот только ромайка, в отличие от койне, был живым языком, который активно развивался и менялся.

Сильно.

Очень сильно.

Из-за чего различие в этих двух языках были даже большими, чем между старославянском X века и русским XX века. Почему так? Так и времени прошло сопоставимо — считай, тысяча лет. И условия схожие: ромайка развивалась как язык улицы, а койне — книги.

Это порождало целый каскад проблем, близкий к тем, что имелись в России начала XIX века. Аристократия и весь образованный класс пользовался своим, особый, статусным языком, непонятным для широких масс. На нем на койне писались книги, велось богослужение и так далее.

За его формой особенно следили.

Над ней тряслись.

Но чтобы простые люди смогли прочесть книги, написанные на койне, им требовалось учиться. Фактически изучать новый, пусть и довольно близкий, но иностранный язык. Примерно, как для чтения русским польских книг в XXI веке.

Да и на слух многое ускользало.

Но и это еще не все.

Из-за того, что греческий перестал языком дипломатического общения, новой византийской элите уже несколько веков приходилось учить латынь. В древности это было нормально. Потом от латыни попытались отказаться. А она в Восточной Римской империи никогда не была языком народного общения. Но… далеко не ушли.

Через что получилась удивительная вещь.

Аристократия Римской империи была, по своей сути, носителем как минимум трех языков: койне, ромайки и латыни. Ну и порой чего-то еще, какого-то славянского языка, итальянского, турецкого или арабского. Порой и более экзотичные вещи.

Простой же люд владел ромайкой, да и то — очень нестабильно. Чаще пользуясь в обиходе иными языками — тех этносов, к которым они принадлежали. Через что навербовать людей подходящих, знающих греческий язык выглядело очень непростой задачей.

Греческий язык как языковая идентичность был лишь на словах.

Да, на латинский у особо верующих групп имелась явная аллергия. Но им активно пользовались. Благодаря чему латинские высказывания Константина легко и просто воспринимались именно образованным классом империи.

И что делать с этим винегретом Константин просто не понимал.

Здравый смысл был неумолим: без имперского языка империи не построить. Но какой выбрать и как его подать — вопрос. А ситуация в целом напоминала историю с Израилем, который потратил очень немало сил и средств для перевода целого государства на новый, во многом искусственный язык. Ну хорошо, восстановленный. Что ситуации не меняло…

Спустя сутки.

— Почему ты не спросил моего дозволения? — гневливо спросил Мурад, глядя на сына.

— Потому что вы, Повелитель, не разрешили бы. Вы послали бы кого-то еще. И был ли вопрос — верить ему или нет. Кому он служит и не взял ли он денег ради красного словца. Поглядите сами. Каждое совещание по поводу этих греков — споры. Зачастую бесплотные.

— Тебя могли убить.

— Константин уже показал, что он разумен и осторожен.

— Ты хоть понимаешь, чем ты рисковал?

— Я виноват, Повелитель. Но я не мог иначе поступить. — произнес Мехмед, глядя спокойно отцу в глаза. — И действовал лишь в ваших интересах.

Повисла тяжелая пауза.

Мурад буравил сына взглядом, а тот потупил взор и ждал решения своей судьбы.

— Ладно, — наконец, произнес он. — Мне донесли, что вы встречались.

— Так и есть Повелитель.

— И что можешь о нем сказать?

— Крайне опасен. Умный, хладнокровный, сдержанный. Я слышал, что про него говорят — золотой дракон. И увидев его, пообщавшись, пожалуй, соглашусь. Разговариваешь с ним. Он вежлив. Обходителен. Слова, что ручей: льются складно и разумно. А смотрит словно на еду. Аж жутко становится.

— Он тебе угрожал?

— Нет, Повелитель. Напротив, расспрашивал о том, не обижал ли меня кто, не притеснял и прочее. Проявлял заботу. И говорил о том, что рад видеть в своем городе османских купцов.

— То есть, он вас не опознал? — осторожно спросил Великий визирь.

— Почему? Нет. Просто поддержал игру. Хотя сразу дал понять, что отлично знает, кто перед ним. Более того, у меня возникло острое ощущение, что он специально прибыл, получив весточку из порта.

— Предельно опасен… — медленно произнес Мурад.

— Умен, сдержан и предельно опасен, — поправил его Мехмед. — Он предаст вас, Повелитель, сразу, как сможет. Сейчас же этот человек всеми силами укрепляет город.

— Так уж и укрепляет?

— Мне сложно оценить настоящий охват, но создается впечатление, будто в городе идет большое строительство. Мы сразу после беседы отступили в порт. Но по пути отправили лазутчиков поглазеть. И они увидели много дел. Город быстро укрепляется и расцветает.

— Но и тратит свои запасы.

— Повелитель, мне показалось, что его запасы намного более многочисленны, нежели мы думали. В порту оживление и полное устроение. Да такое, что я никогда не видел. В самом городе много строительства. Большое количество служилых людей. И они все выглядят чистыми, ухоженными, сытными. Мы явно что-то упустили. У Константина много денег. Возможно, даже больше, чем мы можем это себе представить.

— И откуда он их взял? — хмуро спросил Мурад.

— Я не знаю. Все мои люди, что видели город, как один подтвердят это же. В Константинополь словно новую жизнь вдохнули. Он не выглядит умирающим городом. Он выглядит просыпающимся ото сна. Быстро и бурно. Пугающе бурно.

— Вы подтверждаете слова своего Господина? — поинтересовался Мурад у спутников Мехмеда.

— Да, Повелитель. — синхронно кивнули они все.

— А что ты скажешь? — обратился он к Великому визирю.

— Нашими основными глазами и ушами в Константинополе являются… хм… ваши верные слуги. Они говорили мне иное. И теперь, слыша слова вашего сына, я полон гнева. Ведь получается, что они обманывали нас. И меня, а через меня и вас, о Великий.

— Проверь то, что сын сказал.

— Всенепременно! — озлобившись лицом, процедил Халил-паша. — Будь уверены, я из них всю душу вытрясу за эту ложь…