Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 3 Глава 4

1451, январь, 6. Константинополь

Настоятель Ватопеда вновь шел по дворцовому комплексу.

Уже в ночи.

Накинув капюшон, чтобы его не узнали.

Прошел через уже знакомый пост охраны, казалось бы, последний перед секретарем. Но дальше его повели совсем другим путем.

Поворот.

Поворот.

Подъем по лестнице на самый верх.

Проход там.

Спуск.

Еще несколько поворотов. И вот он оказался перед массивными дверьми.

Стук. Но не простой, а какой-то непривычной и с ритмичной мелодией. Небольшая пауза. И отклик. Похожий, но другой.

Пауза в несколько секунд.

И послышалось какое-то движение за дверью. Словно отпирали какой-то замок. А потом в распахнутой створке появился секретарь императора и пригласил настоятеля внутрь. В библиотеку. В читальном зале которой его уже ждали… ждал — весь сенат вместе с императором и его супругой — крайне деятельной и беспокойной натурой.

— Доброй ночи, — на удивление ровно произнес настоятель, стараясь не выдать своего удивления.

— И вам, — ответил Константин. — Спокойным ли был ваш путь?

— Слава Богу, обошлось. Османы запретили монахам покидать полуостров, но море они контролируют плохо. Поэтому я сказался хворым, что неудивительно после всего того, что они устроили. И к вам. Тишком. На лодке в ночи.

— И что же у вас там такого случилось? — ровным тоном спросила Анна. — Мы теряемся в догадках. Люди болтают самое разное.

— К нам пришел Мехмед с янычарами и потребовал открыть двери монастырей для досмотра. Именем султана. Дескать, мы подозреваемся в распространении того кошмарного воззвания. Мы открыли. А они… — произнес настоятель и обреченно махнул рукой.

— Понимаю, что для вас больно это вспоминать. Но прошу — рассказывайте дальше. — очень деликатно произнесла императрица, лицо которой, впрочем, оставалось спокойным… можно даже сказать — равнодушным.

— Янычары выгнали людей во двор. Всех, каких только нашли внутри. И монахов, и послушников, и странников, и паломников… Даже из холодной, где сидели ослушники и всякое… всякие дурные. После чего начали обыски, переворачивая монастыри кверху дном. Активно привлекая иных из нас в помощники за всякие посулы. Кто-то молчал, но люди слабы, особенно перед страхами и соблазнами.

— Обыски? Ради чего? — поинтересовался император. — Что конкретно они искали? И с какой целью?

— Нам они говорили, что им потребны доказательства причастности наших монастырей к тем посланиям, что под Рождество распространили между церквей Румелии. Но это, как я думаю, было лишь предлогом. Но на деле, как мне показалось, будто они нас попросту грабили.

— Османы нашли что хотели?

Настоятель замялся, не зная, как ответить.

— Серьезно? — максимально ровным тоном поинтересовался император, хотя было видно — лицо он удержал с трудом. Он ведь правильно прочитал сие молчание.

— Вести большое хозяйство сложно. — начал издалека настоятель. — Османы лютуют. Поэтому почти все монастыри вели много тихой и не всегда хорошей переписки.

— Неужели Мехмеда так поразили ваши гроссбухи, в которых вы записывали кому-сколько из османских чиновников «дали на лапу» за ту или иную помощь? — впервые позволил себе чуть улыбнуться Константин. — Они же живут на взятках. Это их культура.

Настоятель промолчал, чуть потупившись.

— Нет? Что-то иное? — еще сильнее удивился император.

— Они нашли широкую переписку с венграми, албанцами, итальянцами, поляками и цезарцами… очень опасную переписку. В том числе такую, в которой мы умоляем нас освободить от попрания нечестивыми и неверными завоевателями.

— То есть слова в том воззвании, вполне соотносились с отдельными письмами, которые нашли у вас⁈ — ахнула императрица, которая отлично понимала природу тех бумажек, прибитых на ворота церквей. Они же с мужем обсуждали ту спецоперацию, и она вполне соглашалась с его мнение о том, что доказательств сочинения воззвания османы не найдут, что и не удивительно, но им и иного хватит. А тут такое…

— Да. — глухо ответил настоятель. — Мы никогда бы такого не сказали бы вслух, но в обсуждениях, в переписках — почему нет? Мы ведь османов не любили и воспринимали, как зло, как страшное испытание, с которым нужно жить.

— Казни будут? — спросил Деметриос Метохитес.

— Надеюсь, что нет. Мехмед чудом удержался от большой крови. Но на него смотреть было страшно — он будто ожившая ярость метался. Всех настоятелей пороли. Кнутом. У меня до сих пор на спине живого места нет.

— А в Хиландаре как дела? — тихо, почти шепотом поинтересовался один из сенаторов.

— Все пространство между монастырями удерживают янычары. Мы очень слабо связаны сейчас. Только ночные перебежки по кустам да малые лодки. О судьбе Хиландара известно мало. Говорят, но это только слухи, будто бы там наследник распорядился пороть всех и не в пример сильнее, чем меня. А я и того его «угощения» едва дух не испустил.

— Их что⁈ Запороли⁈ — ахнул Лукас.

— Не знаю, — развел руками настоятель. — Но с ними связь установиться пока не удалось. Сами они не выходят и к ним пройти не получилось.

— И как порешили со Святой горой? — спросил кто-то из сенаторов. — Что присудили? Или надо ждать суда султана?

— Судил нас наследник, имея на то все полномочия, выданные ему отцом. Нам всем запретили покидать Святую гору без разрешения. Равно как и гостей принимать. Но чиновника, которые будет за это отвечать не прислали. И могут еще очень долго не прислать. Все записи и книги у нас забрали. Бумагу с чернилами и перьями — тоже. Заявив, что отныне любые письма наши станут вскрываться и читаться.

— Сурово… — покачал головой император, ожидавший явно другой модели поведения от османов. Более мягкой и умной.

— Деньги тоже изъяли, как и церковную утварь с драгоценными окладами. — продолжил наставник. — Все, что содержало золото или серебро. И избыточные запасы еды.

— А поставки?

— Мехмед именем султана повелел конфисковать все наши владения за пределами Святой горы в пользу короны. Как земельные держания, так и мастерские. Так что с поставками покамест все очень сложно. Братья переходят на строгую экономию еды и пытаются найти поддержку.

— А что церкви Румелии? — поинтересовался император, обращаясь к Лукасу, как самому осведомленному по таким делам. — Как там отреагировали?

— С особым рвением славят султана на проповедях и осуждают Афон. Дескать, в жажде власти и наживы он хотел сгубить честных христиан. — поморщившись, ответил Нотарас.

— Что, прямо вот так и говорят? — ахнуло несколько сенаторов.

— Болгары — да. Прямо вот так. Сербы сильно мягче, но тоже.

— Понятно, — максимально ровно произнес Константин, глядя мегадуке прямо в глаза. Казалось, что с каким-то невысказанным вопросом.

— Что? — чуть нервно переспросил Лукас.

— Как что? Помните, я вас спрашивал: кто такой римлянин?

— Конечно.

— Вы тогда первым признаком назвали православную веру. Вот, — махнул рукой император в сторону настоятеля. — Афона больше нет. Будет чудом, если обойдется без массовых казней. Но… если Мурад еще совсем от дел не отошел, он не станет плодить мучеников. Впрочем, это не важно. Османов же давно раздражала ситуация, при которой столько земель держали монастыри. А тут такой повод их прибрать к рукам, укрепляя казну. Да и с пожертвованиями будет непонятно, как и с иной поддержкой. Так или иначе, Афон как центр православия, пал.

— Но не пало православие, — возразил Лукас.

— Идите теперь и соберите его в кулак. Молчите? А я вам скажу — оно станет расползаться, как истлевшее одеяло. Если только мы не пересоберем этот центр у себя. Авторитетный центр. То… — махнул рукой император, вроде как обреченно.

— Чья власть, того и вера, — тихо и как-то даже обреченно произнес настоятель. — Это ведь вы говорили.

— Да, я. — кивнул Константин. — И если бы вы мне тогда поверили, то все могло бы пойти совсем иначе. Хотя, конечно, я не думал, что османы решаться на столь радикальные меры столь быстро. По моему разумению они взялись бы за вас только после падения Константинополя и Пелопоннеса. И то — не сразу, а через сколько-то лет и потихоньку.

— Неисповедимы пути Господа нашего, — с огромным трудом произнес настоятель. Он много раз в своей жизни говорил эти слова, но никогда в них не чувствовалось столько боли. Его боли.

Император кивнул.

И решил продолжить разговор в совсем ином регистре. Поставив перед сенатом три фундаментальных вопроса.

Что такое «Римская империя»?

Зачем она?

И кто такой римлянин?

В частном порядке он их уже задавал и давал возможность сенаторам подумать. Сейчас же император рассчитывал на вполне конструктивный диалог. Мысля вовлечь в него и настоятеля Ватопеда. Хотя бы слушателем, дабы тот ушел загруженный новыми вопросами и смыслами.

И беседа пошла.

Прямо живенько. Да вот только ясности она не прибавила. Ибо люди стремились не принимать значимых решений. Даже формулировок однозначных из них не удавалось выжать — все обтекаемо, словно они мокрые куски мыла, а не люди. А потом и вообще — переключились на госпиталь.

Как?

Да Бог его знает. Никто не понял. Просто Анна задала по ходу делу несколько вопросов, вскользь коснувшись медицины. И в какой-то момент участники дебатов, видя тупиковость по темам, поднятым Константином, «сбежали» к более простым и приземленным вопросам. То есть, туда, где они мало-мало понимали. Бессознательно. А все эти сложные философские сентенции, пожалуй, зацепили только Метохитеса. Но даже он осторожничал.

Почему?

Выбор уж очень острый. Например, языком закона и власти, по здравому рассуждению, требовалось делать латынь. Но даже в рамках частного мнения такое говорить казалось совершенно погибельно для карьеры и судьбы. Раньше ведь за это могли сожрать. А сейчас… конечно, все было по новому, но через политические рефлексы было очень непросто переступить…

— Кстати, милая, все мерзкие эти слухи спали? — перебил жену император.

— О госпитале и обо мне? Да.

— И когда? — обратился Константин к эпарху.

— Через день после того, как Мехмед пришел на Святую гору, к нам перестали приходить злобные болтуны. Новые. А старых мы мало–помалу отлавливаем.

— Значит, на анатомический театр более всяких наговоров не идет?

— Пока — да. Кроме того, у нас на каждом вскрытии присутствует представитель патриарха, который подписывает акт.

— Да? Это прямо отрадно слышать. Я рад, что вы, все-таки убедили, его это сделать.

— Я ему выписал из Венеции десяток работников толковых. — произнес Лукас Нотарас. — Они сейчас крышу Святой Софии ремонтируют за счет города. Ну да вы знаете. Я же с вами согласовывал закупку меди.

— Славно-славно, — покивал Константин. — Раз так, то нам нужно расширить практику вскрытий.

Сказал, но краем глаза поглядывал на настоятеля и его реакцию.

— Расширить? — с некоторым удивлением переспросила Анна. — Но зачем?

— Нам нужно привлечь привлекать не только медиков, но и художников со скульпторами. Кроме того, я думаю, нам потребно начать делать замеры толщин разных мягких тканей на лице покойных.

— А это еще ради чего? — подал голос настоятель.

— Чтобы можно было по голому черепу восстановить внешность покойного. — ответил Константин.

— А как это возможно?

— Кто знает? — пожал плечами император. — Но попробовать нужно. Способ-то простой, хоть и требует большой усидчивости и методичности.

— Я думаю, что настоятель спрашивал об ином, — подал голос командующий. — Ему интересно, как вы мыслите прием.

— Прием чего? Замеров или последующего использования?

— Замеров. — твердо произнес настоятель.

— Снимаем посмертную маску с покойного. Гипсовую. Потом моем лицо и делаем промеры тканей мерной иглой. Как сплошные, так и детальные. Например, отдельных мышц. Дальше очищаем череп. Делаем с него слепок и передаем его в хранилище. Когда же мы накопим хотя бы тысячу замеров — сведем сведения эти в единый атлас. И передавая его скульпторам вместе с теми слепками черепов, будем смотреть на то, что у их получится, сравнивая с посмертными масками.

— Ужасно, это просто ужасно, — покачал головой Лукас.

— Едва ли какие-нибудь родственники согласятся на такое надругательство над их покойниками. — весомо произнес настоятель и все присутствующие закивали.

— Совершенно, верно. Поэтому такие опыты надо ставить на бродягах и преступниках.

Чуть помолчали.

Подумали.

Было видно, что предложение сенату не нравилось, но и возражать особенно никто не хотел. Настоятель Ватопеда был не в том положении, чтобы пытаться что-то навязывать.

— А лицо мамы мы сможем так восстановить? — наконец спросила императрица, подавшись в сторону мужа.

— Если моя догадка окажется верной, то да. Но я бы не стал с этим спешить и брался за нее только после того, как у нас начнут получаться хорошие результаты.

— А то я совсем забыла уже, как выглядела мама, — вдруг как-то потупившись, прошептала императрица.

— Согласен, — кивнул Константин улыбнувшись. — Это очень благая миссия.

Лукас Нотарас же нахмурился. Он тоже уже не помнил, как выглядела его жена. Вон сколько лет прошло. Впрочем, погрузиться в свои рефлексии ему не дал Константин, выдав:

— Ну и великих людей прошлого стоило бы так обмерить, если сохранились их кости. В ветхие годы наши предки делали бюсты многим, а потом прекратили.

А потом, чтобы переключил беседу на другие вопросы. А то что-то сенаторов это все стало тяготить и напрягать, судя по считываемым эмоциям.

— Милая, а у вас ведут журнал?

— Что? Какой журнал? — словно выныривая из какой-то своей глубины, переспросила она.

— Ну, это такие тетради, в которых записывают, что именно с больным делают при лечении.

— Зачем это?

— Как зачем? Если завести такую практику и подробно описывать чем лечили, как и с каким результатом — можно накопить много крайне важных сведений. На которых потом уже учить молодых медиков. И делать это куда лучше выйдет, чем обычным образом. Не так ли?

— Возможно, — кивнула Анна, записав что-то себе на листок…

Беседа шла своим чередом.

Подняли вопрос и аптеки при госпитале, и опытовой зале, и добровольцах с клиническими испытаниями, и много иных. Император даже поставил целый ворох конкретных прикладных задач, порою удивительно точно сформулированных. То есть, так, чтобы по недомыслию мимо правильного решения не проехать. Например, поиска способа фиксации сломанной конечности, сиречь наложения гипса.

Настоятель же больше в обсуждениях не участвовал. Вообще. Только слушал. Внимательно. Буквально как губка, впитывая ту атмосферу, которую император создал в своем окружении. То есть, в сенате.

А они дебатировали. Не всегда и не во всем остро, но порою прямо входили в клинч, не желая уступать друг другу. И в целом все это выглядело довольно продуктивно в плане выработки прикладных решений…

Наконец, ближе к утру все разошлись.

Почти.

Лишь император остался в этой библиотеке. Зачем? Никто не спрашивал. Даже супруга, которая ужасно хотела спать. Тем более, что он мог себе позволить не объяснять свои действия в таких моментах. Захотел и захотел.

Люди вышли.

Константин же запросил у секретаря кофе и покрепче. А он уже начинал мало-помалу употребляться во дворце. После чего позвал одного своего работника — молодого мужчину Яниса. Который успел даже вздремнуть, ожидая аудиенции.

— Потери? — спросил у него император, едва тот перешагнул порог.

— Тодос преставился.

— По какой причине?

— Ограбить захотели на постоялом дворе, он драться полез, вот ему голову и проломили. Из-за него одно направление оказалось провалено.

— Что там случилось?

— Мы не знаем толком. Люди говорят — золотом бравировал. Но, к счастью, он перед заселением припрятал воззвания в тихом месте, где-то за пределами постоялого двора.

— Понятно. А в остальном, как? Все прошло чисто?

— Да. Настолько, насколько это возможно.

Константин улыбнулся.

Это было уже пятое довольно серьезное задание у парня. И он вновь не подвел. Теперь уже выступая как лидер группы, а не частый агент по щекотливым поручениям. И это становилось интересным. ОЧЕНЬ интересным. Наводя на мысли о том, что пора бы уже браться за организацию более-менее ординарных спецслужб и силовых ведомств. Пусть крошечных, но эти зерна требовалось уже сажать. И полицию с разными направлениями от криминального до экономического, и разведку, и контрразведку, и силовые группы всякие особые… Людей бы только найти на это все толковых и верных.

Именно так — толковых и верных, ибо ставка только на верных всегда ведет к катастрофе, что Константин знал не понаслышке. Работа в прошлой жизни его была такая — разгребал, в том числе и эти беды.