Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 1 Глава 2

1450, апрель, 21. Константинополь

— Государь, — поклонились посланники, войдя в зал. — Мы прибыли от ваших братьев и верных слуг Дмитрия[1] и Фомы.

— Вот так? — неподдельно удивился Константин, глядя на целую делегацию, состоящую, впрочем, из представителей малозначительных родов Мореи. — Удивительное единение. Обычно Дмитрий и Фома, что кошка с собакой — сладу промеж них никакого нет. А тут — общая делегация. Я удивлен. Приятно удивлен.

— В Митрах был совет. Ваши братья встретились и сели думу думать о том, какую помощь они смогут оказать городу. Оттуда же нас и направили. — произнес все тот же посланник, второй же лишь молчаливо кивнул.

— Хм… И какую же?

— Пока только молитвой. — очень осторожно ответил старший посланник. После чего он протянул императору свиток общего послания.

— Молитвой? Молитвой, это хорошо. Она нам не помешает. А деньги? А оружие? А люди?

— К великому сожалению, ни Дмитрий, ни Фома не смогли изыскать их. Каждая самая ничтожная монетка на счету. Они ведь платят непомерно высокую дань османам.

Император усмехнулся.

— Не они такие, жизнь такая?

— Истинно так. Местные благородные люди крайне недовольны поборами, а крестьяне так и вообще волнуются. Да и венецианцы… они стали совершенно несносны после вашего отъезда.

— Ужасно, просто ужасно, — с нарочито наигранным сочувствие произнес Константин. — Хорошо. Ступайте. Вас накормят и разместят.

Делегация вышла.

Император же перевел взгляд на Лукаса и спросил:

— Врут?

— В том, что собрались и ответили сообща — нет. Мне о том уже докладывали.

— А в отношении денег?

— Здесь все просто, Государь. Дмитрий вам ничего не даст. Для него это вопрос принципиальный. А Фома бы дал, да боится ослабнуть перед лицом брата, с которым он враждует.

— Но дворы их пышны.

— Разумеется. Они оба тратят много денег на то, чтобы посоревноваться друг с другом в этом деле.

— А войска?

— На войска уже денег особо и не остается, — пожал плечами Нотарас. — Держат минимум для приличия и все. Но на монастыри щедро жертвуют.

— Не сомневаюсь, — произнес Константин кивнув. После чего задумался, пытаясь решить, что ответить братьям…

Он сам не помнил почти ничего о братьях. При загрузке его личности в это тело кое-какие знания тела сохранились. Например, язык. Но многое ушло в небытие из-за вынужденного наложения и перезаписи нейронных связей. Во всяком случае, Константин это себе объяснял подобным образом.

Так или иначе, но в Лету канули почти что все пустые воспоминания, доступные теперь крепко фрагментарно, если не касались Константинополя. Строго говоря, даже своих первых двух жен император попросту не помнил. Вообще. Словно корова языком слизнула. Братьев — тоже.

Это создавало определенные неудобства, но пока он выкручивался, уходя от неудобных бесед. И лихорадочно собирая утраченные знания о правде жизни. Например, уже добрый год он пытался вытянуть как можно сведений о своей «веселой семейке», словно о чужих, незнакомых людей.

И получалось… занятно.

Так например, Дмитрий, который являлся сейчас деспотом восточной Мореи, слыл очень умным, но обидчивым, импульсивным и мстительным человеком. Тем, кто постоянно старался действовать наперекор, назло.

Почему?

Мнения расходились. Сам же император считал это следствие высокого честолюбия и скверного воспитания. Он, как и положено «золотому мальчику», полагал, будто ему все должны. Мир имел иное мнение и бил его ключом по голове, газовым. Отчего бедолага приходил в исступление и пытался мстить. Кому мог. Из-за чего страдали и слуги, и близкие, и держава.

Семья держалась унии? Он против.

Семья боролась за спасение империи? Он заигрывал с османами.

Что делало его удобным инструментом в руках Афона. Но вот беда — любовью народной он не пользовался. Видимо, из-за того, что слишком резко попахивал чем-то дурным. Вон — прибежал в Константинополь первым, однако, императором не стал. Город его не принял. Из-за чего особенно болезненно реагировал на все, что делал его старший брат… да и вообще на него.

Фома выглядел полной противоположностью Дмитрия. К власти он не рвался, а напротив, постоянно искал, к кому можно прислониться, дабы его проблемы порешали. Он любил красивую жизнь и деньги. Все остальное его заботило постольку-поскольку. Тоже эталонный образчик «золотой молодежи», но уже сибаритского толка.

Иногда он разводил бурную деятельность.

Редко.

Недолго.

Но активно. И лишь для укрепления своего материального положения. Например, так он, собрав войска осадил латинского князя Ахеи и вынудил отдать ему единственную дочь в жены. Через что получил запад Пелопоннеса в наследство, которым сейчас и правил как деспот.

Да, не совсем сопля. Но вынудить Фому на решительные действия было сложнее, чем заставить Дмитрия поступать разумно. Фома скорее сбежал бы от проблем, в то время как Дмитрия хлебом не корми, дай эти самые трудности создать себе и окружающим в изрядном количестве.

Семейка.

И эти двое сейчас управляли Пелопоннесом, ну то есть, Мореей, устраивая там много всяких непечатных дел…

— А я говорил! — взвился Лукас, нарушая несколько затянувшуюся паузу. — Говорил!

— О чем вы говорили? — не понял Константин, удивленный этим возгласом.

— Османы заметят наши приготовления. И они заметили!

— Вы полагаете, что это их проказы?

— Не полагаю. Нет. Мне шептали. Шептали, понимаете? О том, что их повелитель раздосадован.

— А почему вы ранее мне об этом не сказали?

— Я думал, что это попытка надавить на меня. Но теперь я вижу. О! Очень хорошо вижу… — покачал он головой.

— Отец, и что ты видишь? — спросила Анна с некоторым скепсисом в голосе. Она вообще довольно часто присутствовала на переговорах Константина. Император ее специально вытаскивал, чтобы потом послушать замеченные детали. Вот и сидела. Больше слушала, но иногда включалась, когда ее что-то задевало слишком ярко.

— Османы дают нам понять, чтобы мы остановились. Через Дмитрия. Какая тонкая игра!

— Тонкая ли? — уточнил Константин. — Лично я пока не могу понять чья это игра и игра ли вообще. Может быть, мой братец по своему обыкновению решил нагадить? Ведь такое исключать нельзя? Сколько раз он уже творил всякие пакости, просто потому что может?

— Но эти слова…

— Они могут быть совпадением, — осторожно заметил Метохитес. — Исход вашего визита в Морею был вполне предсказуем. Поэтому вовремя сказанное слово может полностью изменить всю оценку ситуации.

— Да. Это может быть обычной манипуляцией. Раз. И это уже не выходка дурного братца, а тонкая интрига османов, — завершил мысль Константин.

— Может быть… может… — нехотя произнес Лукас. — Но сам факт того, что мне пытаются донести, будто бы султан нами недоволен, многого стоит.

— Отец, а почему он должен быть доволен? — удивилась Анна.

— Спрошу иначе, — встрял Константин. — Почему нас должно волновать — доволен султан нами или нет? Мы разве его подданные?

— Потому что его недовольство может вылиться в войска под стенами города.

— А оно вылилось?

— Нет. Пока нет. Но сколько веревочки не виться… — развел Лукас руками.

— Знаете, какой лучший способ его порадовать? — усмехнулся Константин. — Надо подарить ему город. Вот так — пригласить и открыть ворота, принимая как дорогого гостя.

— Это не шутки! Вы разве не понимаете всю опасность ситуации?

— Я отлично понимаю. А вот вы, мой друг, видимо, не осознаете, что Мурад нас без острой на то нужды осаждать не станет. Его сын же, Мехмед, напротив, постарается решить вопрос с нами как можно скорее. Поэтому нам нужно не осторожничать, а спешить. Да, совсем уж резких движений не делать. Но спешить. И плевать на недовольство султана с высокой колокольни.

— А если Мурад поправит свое здоровье? — поинтересовался Метохитес.

— Как мне удалось узнать, у него сильные головные боли, а речь порою становиться невнятной, словно бы пьяная. Упадок сил почти постоянный. Слабость. Вялость. Он вообще старается держаться в тишине и покое, а любая активная деятельность приводит к ухудшению самочувствия. Едва от этого можно вылечить.

— На все воля Господа нашего, — перекрестился Лукас.

— Истинно так, но отрубленные руки у людей обычно не отрастают. — возразил Константин. — Эти же признаки очень печальны и грозят султану апоплексическим ударом.

— Апоплексический удар? — удивился Лукас.

— Да. Впрочем, как вы верно заметили, на все воля Всевышнего. Из-за чего Мурад может умереть в любой момент отчего угодно. Косточкой подавиться, упасть и удариться головой о ступеньку или еще как. Все люди смертны, более того — внезапно смертны. Но его здоровье не внушает особых надежд. Да вы и сами мне о том говорили. Отчего же сейчас поменяли мнение?

— Говорил, — кивнул Нотарас. — И я не поменял мнения. У нас осталось год-два до осады, может быть три. Просто я не хочу приближать конец. Если все так, как вы говорите, то Мурад от наших дел может перенервничать и умереть раньше срока.

— Отец, о чем мы говорим? — спросила Анна. — О твоих страхах или о том, как Дмитрия и Фому вернуть в лоно державы?

— Они вассалы султана.

— Нет, — покачал головой Константин. — Вассальную присягу Мураду давал я, а не они. Они же присягали уже мне.

— Едва ли это что-то меняет, — пожал плечами Лукас. — Правда жизни такова, что мы все, в сущности, вассалы султана. И живы лишь его попущением.

— Отец!

— А что отец? Я тут. Я с вами. Но разве я должен молчать? Что в моих словах ложь?

— Лжи нет. Есть поражение. Вы не верите в победу. — устало произнес Константин.

— Я, кажется, знаю, что нужно сделать. — подала голос Анна, с вызовом зыркнув на отца.

— Что же, милая?

— После нашей свадьбы я могу на правах императрицы посетить Морею. Ты туда отправиться не можешь, так как это может спровоцировать султана. Пытаться на них давить и что-то требовать — тоже. Надавить-то нечем. А я… я могу посетить Митры и Патры, где, пообщавшись с местными уважаемыми людьми перенаправить их на тебя.

— Каким же образом? — оживился Константин.

— Ты ведь формальный суверен Мореи? Поэтому ты вправе судить их споры с деспотами. И если они станут бегать к тебе сюда, в Константинополь, с просьбами и жалобами, то… — она развела руками.

— Видишь? — указав на нее, спросил император у Лукаса. — Твоя дочь молодец. Вон какие светлые мысли подкидывает! Ты тоже так можешь. Это ведь твоя школа. Просто нужно вот тут, — постучал Константин себя по голове, — поверить в нас. В меня, в нее, в себя, наконец.

— Я верю в Бога.

— А почему вы говорите так, словно бы верите шепоту из тени о тлене и распаде…

Часа через три, когда совещание, наконец, завершилось — ушли все, кроме Лукаса. Он как сидел, так и остался. Молчаливый. Погруженный в собственные мысли.

— А вы отчего сидите? — спросил Константин у него, проводив взглядом последнего посетителя.

— Хотел с вами поговорить, если позволите. Наедине.

— Конечно. О чем же?

— Вы верите в Бога?

— Что, простите? — удивился Константин. Для этих лет вопрос прозвучал до крайности странно. В эти годы верили все. Просто по-разному, из-за чего и собачились.

— Прошу понять меня правильно, но… вы так рьяно не любите монахов. Почему?

— Любить или не любить монахов — личное дело каждого. — пожал плечами император.

— Они молятся за нас.

— Большое им спасибо, конечно. Но зачем им для молитвы столько земли?

Лукас промолчал, поджав губы, император же продолжил:

— Я не против монашества. Я против ТАКОГО монашества. На Халкидонском и Втором Никейском Вселенских соборах они описаны, в сущности, как миряне, которые приняли строгий обет смирения и послушания. Там же их поставили под строгий пригляд епископа. Понимаете? А теперь ответьте мне, с какой стати они взялись поучать и духовенство, и мирские власти? Кто им дал такое право? И почему они ставят себя выше всех? Ну и самое важное — как так получилось, что у них СТОЛЬКО земли?

— На все воля Господа.

— Не стоит перекладывать на Всевышнего ошибки людей. Есть мнение, что нам дарована свобода воли и мы сами можем натворить всякого, в том числе и непотребного. Или вы думаете, что люди суть безвольные болванчики, которых несет по волнам судьбы и провидения? Ну тогда это что угодно, кроме христианства, потому как грех лишается смысла, ибо он превращается из нашего поступка в волю небес.

— Как вы все перекрутили… — покачал головой Лукас.

— Я просто стараюсь быть честным. И не хочу ошибки людей возлагать на Бога. Это не только глупо, но и несправедливо. То, что монашество из частной, узкой духовной практики превратилось в… это — наша и только наша вина.

— Я не могу принять ваших слов. — серьезно и даже нахмурившись произнес Нотарас.

— Не принимайте. Но sapienti sat, как говорили древние.

— Древние язычники.

— «Умному достаточно». Где здесь не только язычество? Или вы полагаете, что христианин не должен быть умным?

Лукас поджал губы, а потом, после небольшой паузы поинтересовался:

— А почему вы не ищите благословения?

— Я исправно хожу в церковь, молюсь, исповедуюсь и причащаюсь. Регулярно беседую со своим духовником, патриархом и рядом иных иерархов.

— Я не об этом. — покачал головой Лукас.

— Я не собираюсь просить благословения у тех, кто служит нашим врагам, если вы хотели узнать это.

— Они служат Богу!

— Простите, но я не верю. Они умиротворяют тылы османов и смущают наши. Да и вообще — их дела ведут церковь к погибели, а с ней и веру.

— Церковь Христова вечна!

— В Царствии небесном, то есть, в имматериуме — да. А на земле она вполне себе материальна и конечна. Поглядите на Магриб, Египет и Левант. С тех земель ушла христианская держава. За ней и церковь, а с ней и вера. Да, там еще остались верующие, но сущие крупицы. Или вы можете показать мне толпы христиан на Пасху в тех краях? Что молчите? Будьте честны хотя бы с самим собой. Дух первичен, но здесь — материальный мир. Телесный. Не забывайте об этом. Ибо кесарю кесарево, а божье Богу.

— Страшные вещи вы говорите, — покачал головой Лукас.

— Правда, она всегда такая. Колкая, неудобная и неприятная.

— Правда? Пусть так… хотя… неважно. Куда важнее иное: как далеко вы пойдете?

— Нет. Не так вы спрашиваете.

— Что? — напрягся Лукас. — Почему?

— Вопрос не в том, как далеко мы пойдем, а в том, насколько крепка наша вера, чтобы зайти так далеко, как потребуется…

[1] Дмитрий здесь нарочито на другой манер, чтобы отличать от Деметриоса Метохитеса по имени.