Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 1 Глава 9

1450, июнь, 7. Мистра

Константин в прошлой жизни никогда не занимался полевыми операциями. Организацией их. Поэтому испытывал немалый дискомфорт от происходящего и неловкость.

Да, это тело, то есть, старый его хозяин как раз напротив — большую часть своей жизни провел в походах. И «руки-то помнили». Но императора ужасал его подход.

Небрежностью.

Страшной, просто жуткой небрежностью.

Даже его знаний о такого рода делах хватало, чтобы понять — все это может легко закончиться катастрофой.

— Пустое это все, — недовольно пробурчал Джованни.

— Это опыт.

— Да какой опыт? Так никто не делает?

— Сейчас, мой друг. Сейчас.

— Ну вот сам посудите, кто рискнет на нас напасть? Зачем вы заставляете людей каждый вечер строить укрепленный лагерь?

— Мой брат непредсказуем.

— Но что он может сделать? Что⁈

— Вы давно бегали со спущенными штанами? — улыбнулся Константин. — Вот так, чтобы выскочить из палатки и в кусты, дабы спасти свою жизнь.

— Никогда.

— Я читал о массе таких происшествиях.

— Сколько о вашего брата людей? Пара сотен?

— Да. Две-три сотни.

— А сколько нас? К тому же — доспехи. У него, как вы сказывали, люди почти их лишены. Много они против латников навоюют?

— Если его люди нападут ночью, допустим, под утро, то все будут не только спать, но и делать это без доспехов. Представьте. Врывается эти две сотни и начинает с самым отчаянным рвением нас резать. Мы начинаем просыпаться. Крики. Гам. Суета. Бардак. Пока что-то образуется можно и половину людей потерять.

— Ну… вы слишком негативны.

— Видя гибель ближних в бою, люди склонны бежать. Какое-то количество они выдержат. Но моральный предел не такой большой. Если быстро будут убит каждый десятый, то все зашатается и первые побегут. Если каждый пятый — бегство превратится в общее дело.

— Но ведь в ночи не видно ничего. Да еще среди палаток.

— Это не верно. Не видно. Но слышно. Представьте, КАКИЕ тут звуки будут? Хрипы и крики умирающих в ночной тиши, переплетенные с воплями нападающих и звуками борьбы. Будьте уверены — паника начнется очень быстро.

— Я согласен с императором, — произнес Вирджинио один из командиров Джустиниани — старый ветеран-наемник.

— И ты туда же! — воскликнул Джованни, но беззлобно. — Почему?

— Лично один раз бежал из такого лагеря. По молодости. Еще до службы вашему дому.

— Хм. — задумался Джустиниани.

— Люди недовольны, — заметил Георгий Гаттилузио, которого тоже подтянули по той же схеме: через нобилитет и долю в шелковом переделе.

— С людьми нужно поработать. Рассказать о том, что лучше пролить пот, чем кровь по глупости и лености.

— Они привыкли проливать кровь. Для них все это выглядит поражением чести.

— И много таких?

— Все.

— Нет-нет. У любых настроений есть люди, которые мутят воды. Все, как вы выразились, достаточно инертны. Заводил сколько?

— Ну… — задумался Георгий.

— Да с дюжину, не больше. — подал голос Вирджинио.

— Они хорошо известны?

— Да, конечно. Уважаемые ветераны.

— Поставьте им палатки за пределами укреплений лагеря со стороны неприятеля.

— Что? — удивился Джованни.

— Вам не по душе мое решение?

— Нет, — покачал он головой и улыбнулся.

— А если начнут возмущаться? — также улыбаясь, поинтересовался Вирджинио.

— Объявите, что император посчитал этих заслуженных воинов достаточно храбрыми для такого размещения. Но если им страшно, то никто их не будет неволить.

— Ха! — воскликнул Джованни.

Остальные заулыбались.

Даже кадий, который внимательно слушал этот разговор…

Не имея жизненного опыта в вождении войск, взятого из будущего, и решительно недовольный местными традициями Константин решил обратиться к хоть какой-то теоретической базе, что имелась у него под рукой. К римскому наследию.

Осмысляя и переосмысляя его через призму своего разумения.

Поэтому в первый день он там, на берегу, позволил людям встать по своему обыкновению. Но уже на вторую ночевку повелел ставить укрепленный лагерь. И на третий тоже. Уже улучшив планировку и организацию ночной укрепленной стоянки.

У него получался старый добрый квадратный периметр, окопанный рвом и небольшим валом, сформированный землей, вынутой изо рва. Как по Вегецию. Только без частокола по вершине вала. Однако сам ров имел треугольный профиль, из-за чего стоять там было крайне неудобно, равно как и карабкаться из него вверх.

Внутри — строгие, словно по линейке, две «улицы», что пересекали лагерь крест-накрест, выходя к четырем блок-постам. Там стояли повозки из обоза. Достаточно удобно для того, чтобы быстро перекрыть вход.

Палатки тоже Константин попытался поставить правильно, но пока не удавалось. Зато централизованное размещение отхожих мест продавил. По старым римским обычаям. Заодно и слив в ров отводил, чтобы нападающим было приятнее там барахтаться.

С централизованным питанием пока ничего пробить не удавалось из-за инерции местных командиров. Но в целом он не сильно и старался. Больше собирал опыт и анализировал. Приметив, к слову, отвратительное обозное хозяйство, из-за которого они очень медленно передвигались.

У римлян с ним было все скверно.

А вот у османов — нет.

На удивление.

Они еще лет тридцать или сорок назад взялись за него. И Константин очень внимательно слушал обрывочные сведения, которые до него доходили от людей, что знали об этом.

Кадий, разумеется, помалкивал, как и воины султана. Не в их интересах было болтать. Но и без них кое-что просачивалось. Достаточное для выводов. Провоцируя кое-какие аллюзии с жизненным опытом из будущего.

И этот синтез всего и вся он записывал в тетрадку в виде заметок и наблюдений. Как разрозненных, так и систематических. Особенно разговоры.

О!

Эти дебаты с командирами выглядели бесценным материалом! Ибо одно дело придумать, как все делать правильно, и совсем иное — заставить людей так поступать. Разговоры же открывали внутреннюю мотивацию и старинные «тараканы», то есть, предрассудки с обычаями…

— Государь, — произнес часовой, войдя в большой штабной шатер.

— Слушаю.

— Прибыли переговорщики из Мистры.

— Зови.

Ожидаемый момент.

Они встали лагерем в паре миль от этого небольшого города, не беря его в осаду. Просто подошли и стали ждать.

Зная характер Дмитрия, Константин был уверен — не усидит. Тем более что они полностью перекрыли главную дорогу, по которой велся подвоз продовольствия…

— Государь, — произнес и поклонился чин по чину глава делегации и его старый знакомый — один из архонтов города.

— Печально, что мы вновь встречаемся в столь неприятных обстоятельствах.

Он промолчал.

По глазам было видно, что полностью согласен, однако прямо сейчас он представлял интересы того, кто был не просто противником, но даже и врагом императора. И требовалось крепко фильтровать речь. А то подчиненные донесут — вон уши-то развесили.

— С каким посланием ты пришел? — спросил Константин после небольшой паузы.

— Мой господин повелевает вам покинуть его земли незамедлительно. — с трудом выдавил он из себя.

— Иначе что?

— Он передает, что ваша супруга тяжело хворает.

— Угу, — кивнул император.

— Что мне передать моему господину?

— Передай ему, что я подумаю. Остальным же скажи, что со мной пять сотен воинов, вышедших из столицы. Семь сотен воинов дома римских нобилей Джустиниани, три сот ни воинов дома римских нобилей Гаттилуизио. Две сотни воинов деспота Фомы. А также две сотни воинов султана, который раздосадован выходкой Дмитрия, и повелел наказать его. Дав даже кадия для присмотра за исполнением его воли. Я же взял из столицы патриарха, который с нашей стороны будет свидетелем беззакония.

Архонт побледнел и кивнул.

Было видно, что состав участников похода его откровенно перепугал. Особенно появление в этом списке людей султана, на поддержку которого Дмитрий явно рассчитывал.

Остальным членам делегации также поплохело.

Они и ранее поглядывали на мужчину в довольно дорогом османском костюме, что вышел к ним навстречу с императором. Но теперь, когда его представили как османского кадия…

— Совокупно у нас около пяти сотен латников, где-то семьсот арбалетчиков и прочие силы. Как вы понимаете — городу не устоять.

— Понимаю.

— Я повелеваю вам выдать Дмитрия. В случае отказа мне придется брать натиском Мистру и убить всех ее защитников.

— Но там же императрица! — ахнул кто-то из свиты переговорщиков.

— Если она пострадает, то я продам в рабство родственников тех людей, которые решили защищать дважды предателя и мерзавца, что посмел брать женщин в заложники. Всех же, кто переживет натиск, я не просто казню, а посажу на кол в назидание иным.

К тому моменту, когда Константин это говорил, он уже успел себя накрутить, вгоняя в особое эмоциональное состояние. То же самое, что и при первом въезде в столицу.

И люди это почуяли.

Холодный взгляд хищника, что смотрит на них, как на еду трудно спутать. Ибо он жуткий. Но сейчас именно такой и требовался, дабы никто не усомнился в серьезности и реальности угроз, произнесенных императором…

— Меня он пугает, — прошептал Фома, когда Константин удалился из штабного шатра в свой, личный после переговоров с делегацией. — Мне казалось, что я словно прикоснулся к чему-то жутком и безгранично жестокому.

— У него многогранная личность, — хохотнул Джованни. — Судя по всему, это был кархарадон. Тот осколок императора, с которым лучше не знакомиться.

— Кархарадон?

— Так зовется древняя акула, размером с добрую галеру. Без жалости и сострадания. А вместе с тем и орден ангелов, что борется с порождениями тьмы и хаоса на самом краю бытия.

— Первый раз слышу обо всем этом.

— О… с этой фразой на устах император вошел в Константинополь. Строптивый. Непокорный. Готовый огрызаться и не желающий ему подчиняться. Года не прошло, как он полностью ему покорился. И почти без крови.

— Почти без крови, — возразил патриарх. — Он только воров и взяточников уже около сотни казнил рядом со Святой Софией. Работорговцев вырезал подчистую. Да ходят слухи, что ночные нападения на торговцев людьми тоже его рук дело. Но он все отрицает, и никто ничего не видел.

— Верховный судья едва успел сбежать, когда узнал, что Константин начал проверять его работу, — продолжал злорадно ухмыляться Джованни.

— Никакого пиетета. — покачал головой патриарх, но без тени осуждения.

— Он мне прямо говорил, что он гуманист, то есть, очень любит людей. — заметил Джованни. — Воров же и взяточников за таковых он не почитает.

— Хм… — поперхнулся Фома на очередном глотке вина.

— Вы удивлены?

— Брат поменялся… — осторожно произнес Фома. — Сильно поменялся.

— Я бы сказал, что с волками жить по-волчьи выть, только он не волк.

— А кто?

— Дракон. Вы все драконы, только малые, урожденные женщиной из рода драгашей… драгонов… драконов…

— Драгаш — сие дорогой! — взвился Фома.

— Нам-то не рассказывайте! — хохотнул Джустиниани. — Попробуйте что-нибудь взять у Константина — мигом руки лишитесь. И никакая броня не спасет. Там такая хватка, что дух захватывает! А Дмитрий? Он просто глуп, но в остальном у него характер Константина.

— А я? Я ведь не такой!

— А кто осадил войсками будущего тестя, чтобы забрать и его дочь, и его наследство? — улыбнулся Джованни. — Но соглашусь, вы не такой решительный и опасный, как эти двое. Если Дмитрий черный и злобный дракон, а Константин золотой и мудрый, то вы серебряный и осторожный.

— И все же наша мать происходит из сербского рода Драгашей. И трактовать это надо на сербском языке. То есть, как «дорогой».

— Ха-ха! В этом даже что-то есть! Когда у Константина в прошлый раз попробовали украсть женщину, вы знаете, СКОЛЬКО пришлось ему заплатить, чтобы он позволил вернуть ее без последствий⁈ Вот уж точно — дорогой. Ошибки с ним обходятся одна дороже другой!

Георгий Галликузио нервно хохотнул, так как прекрасно понимал, о чем речь. Фома же надулся.

— Вы не хмурьтесь, не хмурьтесь. Дракон — могучий символ.

— Это сила зла! Я не хочу быть драконом!

— Блаженный Августин говорил о том, что лев — образ дьявола из-за его открытой ярости, а дракон — из-за коварства. Но лев вместе с тем и символ Христа, а также высшей власти. Так и дракон не только лишь зло, но и мудрость с острым умом. Ваш брат тогда посмеялся и сказал мне вот это, указав на то, что вся беда в крайностях. Ибо лев может упиваться яростью, став ее заложником, а дракон — умом, теряя за своими мудрствованиями всякий смысл.

— Мне это сложно принять, — покачал головой Фома.

— И тем не менее именно драконы в сербской и римской традициях частенько изображаются на иконостасе, обрамляя Распятие, то есть, выступая в роли стражей Древа жизни. Едва ли Всевышний поставил туда дьявола. Скорее дракона кличут сатаной не всякого, а лишь злобного, да и то — лишь ругая. Так ведь и человека чертом могут назвать, и бесом, и того хуже.

Фома нахмурился.

Он знал об ордене дракона — христианской организации, что боролась с османами. Да и вообще в сербской традиции дракон был очень значим как символ.

Понимал умом.

Но принять сердцем не мог.

Самым страшным же оказалось то, что это сравнение их из как золотого, черного и серебряного драконов засело в нем как заноза и никак не могло отпустить. Хотелось тему развить. И это отчетливо проступило у него на лице. Достаточно ярко для того, чтобы Джованни все понял. Но лишь пожал плечами, глазами указав на кадия. Дескать, в его присутствии не стоит увлекаться…