Византия v2.0. Том 2. Вздох

Часть 1 Глава 6

1450, май, 19. Константинополь

— Вы задаете странные, но интересные вопросы, — произнес философ вставая. — Я с удовольствием возьмусь за предложенную вами работу.

— Рад. Очень рад. — максимально радушно произнес Константин.

С чем Георгий Гемист Плифон и вышел, направившись в подготовленные ему покои…

Он был одной из самых ярких, острых и неоднозначных фигур Византии последних лет ее существования. Философ-неоплатоник с блестящим образованием, основанном не только на античном наследии, но и христианской, арабской и еврейской философской традиции тех лет. Не человек, а ходячая энциклопедия с глубоким пониманием многих вещей.

В 1390-е годы он преподавал в столице, но в начале следующего десятилетия был обвинен в ереси и язычестве, в связи с чем изгнан из столицы. Поселился в 1409 году в Мистре, где они с Константином и познакомились.

Казалось бы — ссылка. Но почетная, ибо правители Мореи не брезговали пользовали пользоваться услугами этого высокообразованного и толкового человека. Первого гуманиста византийского Ренессанса. В оригинальной истории оно так и не взлетело из-за непреодолимых конфликтов с монашеством.

На Западе ситуация была схожей, но там гуманистов поддерживали светские правители. Что в изрядной степени компенсировало неудовольствие радикального крыла церкви. А тут… Плифон находился под постоянным давлением.

Монахи обвиняли его и его последователей в язычестве за попытки рационально оценить всю ту вакханалию, что творилась в Византийской идеологии и богословии тех лет. Он же пытался отбиваться, обвиняя монашество в имитации христианства и дурном влиянии на общество.

Вот на этой-то почве Константин и Георгий и сошлись.

Но дальше — больше.

Император прямо заявил философу, что считает его своим учителем. А потом выложил ему свои тезисы о новом стоицизме, к которым он, де, пришел благодаря их беседам. И попросил помочь. Дескать, не ему хватает опыта и знаний, дабы все правильно сформулировать и оформить цитатами из Святого Писания.

И Георгий согласился.

Охотно.

По двум причинам. Прямо по парадигме пирамиды Маслоу.

С одной стороны, переезд из Мистры в Константинополь, да еще на довольствие во дворец императора разом закрывало для старого человека практически все бытовые проблемы. Хорошая еда, комфортное проживание, покой, уход и безопасность… После сорока лет изгнания и травли это все выглядело как целебный бальзам на израненную душу.

А с другой, задача, которую ему ставили, была интересной и крайне значимой с точки зрения признания и статуса.

Империя, которую Константин возрождал, нуждалась в идеологии и публичной этике. То есть, некой универсальной формуле правильности. Простой и понятной для любого, даже самого глупого человека. Вот ее Плифону и требовалось создать.

В качестве базы, разумеется, выступало христианство.

Но оно было слишком обширно и противоречиво. Что порождало со времен поздней Античности непрерывные богословские споры и конфликты. Кроме того, как и любая другая большая религия, христианство допускало разные крайние формы, в том числе совершенно саморазрушительные. Когда конфигурация акцентов и выборка ориентиров провоцировало катастрофу.

Поэтому император, воспринимая эту базу как некий Framework, то есть, библиотеку идей и понятийных конструкций, пытался собрать рабочую модель не религии, но идеологии на базе религии. И этики. Через определенное упрощение и выводом за скобки отдельных аспектов. Зато в полном внутреннем согласовании и в синергии с реалиями «правда жизни», если там можно выразиться…

По мнению Константина, в сложившейся ситуации требовалась этика ответственного труда, как пути к спасению. Не безусловного. Ибо выводить за скобки церковь как направляющую силу, равно как и молитву с благодатью он не собирался. Однако труд и только труд становился в фокусе внимания.

Зачем?

А чтобы на морально-этическом уровне противостоять уходу от мира и от дел, равно как и всякого рода индульгенциям, включая взносы и завещания. Напортачил? Иди и искупай трудом.

Заодно это и другие фундаментальные задачи решало.

Но как это сделать?

Константин предложил зайти издалека, разворачивая каскад размышлений и допущений.

В самом Бытие не было сказано, из чего Бог создал небо и землю. Да и позже в иных текстах в лучшем случае оказывалось, что он творил «видимое из невидимого». Из-за чего идея Фомы Аквинского о сотворении из ничего получалась допущением без доказательств. Более того, никак не закрепленная на Вселенских соборах. Поэтому Константин предложил эту идею отклонить, найдя полное понимание у Плифона, ибо она прямо противоречила философии платонизма и стоицизма, которые были ему близки.

Но что взамен?

Император предложил ввести термин «имматериум», подавая его, как «тонкий мир», в котором «плескался» безграничный океан Хаоса. То есть, бульона из энергий, страстей и прочего «незримого» со своими законами. Материя же определялась как некая «замершая» энергия, упорядоченная по воле Бога.

Для XV века, казалось, острой и неожиданное предположение. Однако бытовые примеры с горением и нагревом от трения ясно показывали связь материи и энергии. И весьма вероятно их амбивалентность. Во всяком случае, просто так от этой концепции было не отмахнуться для местных. Кроме того, она всецело сочеталась с алхимическими идеями, уже который век выливающиеся в поиски философского камня и святого грааля.

И Константин, и Плифон отчетливо видели в этой концепции угрозу обвинения в дуализме, который был совершенно неприемлем в христианстве. Однако лишь на уровне богословских диспутов. Ибо у имматериума и Бога получались разные сущности, дуализм же требует некой эквивалентной равновесности.

И зачем весь этот огород городить?

Лишь для введения ключевой идеи: энтропии бытия.

Дескать, все сущее склонно впадать в хаотическое состояние, распадаясь, если не прилагать усилия для поддержания его в порядке. И это легко наблюдалось «невооруженным взглядом». Ведь никто не стал бы спорить о том, что заброшенный сад дичает, пашня зарастает, а дом обрушится? Это слишком очевидно.

В свою очередь, это позволяло перевести акт творения из конечного состояния в процесс. Превращая Бога из того, кто один раз сделал и забыл, в «садовника», что постоянно трудится над сохранением бытия. Через что объяснялся смысл участия Его в жизни людей и их спасению.

Ведь если акт творения завершен, то смысл Его участия уходит в категорию «неисповедимого пути». То есть, по сути, в плоскость прихоти.

Дальше же начиналось самое вкусное — то, ради чего вся эта конструкция и задумывалась. Человек в такой модели получался тем, кто создан по образу и подобию Его не просто так, а чтобы «возделывать свой сад». Посему путь к спасению теперь подавался не через пост, молитву и покаяние, а через упорный и ответственный труд там, куда воля небес человека занесла. Ибо на Страшном суде по делам судить будут.

Молитва, благодать и прочие подобные вещи, конечно, не выводились за скобку и оставались. Но они крепко переопределялись. Например, пост становился не слепым пищевым ритуалом, а методом укрепления силы воли, хотя и подавалось как аскеза ради усмирения страстей. Вводя ключевую идею не в том, чтобы безусловно следовать букве Писания, а в том, чтобы бороться со своими слабостями. Например, пищевыми. Молитва же подавалась в согласии с Евангелии, как поиск вдохновения и трезвление ума, дабы не терзался. Ну и так далее…

Это — силовой каркас.

Основа.

На которую можно уже навешивать разные аспекты космологии и мифа. Так, например, «Царствие небесное» и «Ад» Константин предложил «поместить» в имматериум. Чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о географической локации их расположения. Равно как и Рай…

Зачем во всей этой затее был нужен Плифон, если Константин все продумал? Во-первых, не все, а только основное ядро. А во-вторых, кому-то очень грамотному требовалось все это оформить и правильно развернуть. Подбирая наиболее удачные цитаты из Святого Писания и максимально авторитетной части Предания.

Получалась удивительно гремучая смесь, полностью отрицающая исихазм и всякое пассивное созерцание как дорогу к спасению души. И пока такое вводить было рано.

Пока.

Но к настолько большим и значимым делам требовалось готовиться заранее. Чтобы не импровизировать «на коленке», рискуя совершить фундаментальные ошибки второпях.

Была бы воля Константина, так он целый дискуссионный клуб создал и прогонял конструкт новой идеологии через многогранный поток критики. Дабы «выловить блох» и устранить «детские болезни». Однако пока приходилось ограничиваться их тихими беседами…

Завершив сложную, можно даже сказать, «потную» беседу, император вышел прогуляться в сад.

Облагороженный.

Симпатичный.

Но требующий немало ежедневного труда. Тяжелого труда. Борьбы с сорняками, распадением формы, засыханием и голоданием, то есть, истощением земли, и иным…

— Государь, — произнес подошедший палатин, не прошло и нескольких минут прогулки. — Меня просили передать, что на монетном дворе все готово.

— Что, «все»?

— Не знаю. Они же молчат и лишнего не говорят.

— Спасибо. Ступай. — хлопнув его по плечу, произнес Константин. А сам направился на монетный двор… ну, то есть, небольшой цех в одном из старых дворцовых корпусов. Сетуя, впрочем, на то, что перевести дух ему не дали.

Короткая прогулка.

И вот он уже подходит к часовым.

Его узнали, но формально отработали, сверив со списками, которые сам император и утверждал, а также поглядели на золотой жетон «вездехода». Константин специально боролся за то, чтобы режим безопасности соблюдался безукоризненно.

— О! Государь! — оживился инженер. — Вы столь быстро пришли!

— Надеюсь, ты пригласил меня, все подготовив. — буркнул Константин, голова которого после общения с философом побаливала.

— Да! Конечно! Все готово. Прошу. — произнес он. — Вот, глядите. Все начинается здесь. В это печи. Где мы переплавляем медь в прутки.

— А формы? Как мы и обсуждали?

— Да-да, конечно. Вот на этом столике мы и ставим подогретые формы. Иосиф, покажи.

Уже немолодой работник подошел к столику и начал работать педалью. Та приводила механизм, похожий на прялку, только в самом конце вращалась не гребенка, а маленький эксцентрик, покачивающий сам столик. Несильно, но часто.

— Ваше предположение полностью подтвердилось. Прутки от такого колебания получаются на загляденье, — пояснил инженер.

Император кивнул, и они пошли дальше.

— Вот здесь, на этих валках, мы прутки в ленту и раскатываем.

— Это миланские валки?

— Да. Кованые, закаленные. Свои мы пока еще даже не пробовали делать.

— Зря. Надо попробовать из свинского железа их отлить.

— Да. Обязательно. Если все получится, то это просто чудо будет. Но… мы только-только наладили таким образом. Не до того было.

— Хорошо. Я вижу валки, через ворот крутят два быка. Вы иначе пробовали?

— Да. Конечно. И думаем доработать ворот, чтобы задействовать четырех или даже шестерых быков. Тяги не хватает.

Император кивнул.

Водяного колесо тут запитать было не отчего, а ветряная мельница… Константин замер.

— Что? — напрягся инженер, не понимая причину странной реакции императора. — Эти быки…

— Погоди, — остановил его жестом император. — Как ты думаешь, если поставить башню из камня. Допустив в пять, а лучше десять человеческих ростов. А сверху разместить резервуар для воды и небольшую ветряную мельницу, которая будет туда качать воду с уровня земли… Этого хватит, чтобы запитать водяное колесо подходящей силы?

— Возможно, — уклончиво ответил молодой инженер. — Признаться, никогда не сталкивался и даже не слышал о таких решениях. И оттого о них и не думал.

— Подумай. Потом доложишь.

— Конечно, — кивнул он. — Это может быть очень интересно.

— Много портите на прокате?

— Почти ничего не портим. Раньше, когда отливали прутки с пузырьками — случалось, что и каждая третья заготовка уходила на переплавку. А сейчас — хорошо. Одна из десяти испортится — уже неприятно. Обычно меньше.

— А тут у вас высечка? — спросил император, указывая на следующий станок.

— Именно так, — кивнул инженер…

Так, они и шли по цеху, перемещаясь вслед за заготовкой. И, наконец, все дошло до самого финала — до гуртовальной машинке. Простейшей. Две рейки с насечками с приводом ручкой через шестеренки.

Положил «кружок» на вводной лоток. Крутанул туда-сюда. И насечка на кромке готова.

— Если бы не Антонио, ничего бы не получилось, — в который раз напомнил инженер, наблюдая за тем, как император изучает готовые монеты.

— Антонио дель Поллайуоло… — медленно произнес Константин. — Ты ему должен что-то? Или он твой родственник?

— Почему вы так решили?

— Ты проделал большую работу. Этот цех, — махнул рукой император, — скорее всего, самый передовой во всей Европе, если не мире. По отдельности, конечно, все это в разных местах применяется. Но вот вместе и сообща — точно нет.

— Это правда, — охотно и весьма жизнерадостно произнес инженер, а потом, обведя рукой, добавил: — Это — моя гордость.

— И при чем тут гравер?

— Он мой старинный друг. В свое время его отец нашу семью сильно выручил, когда мы нуждались. Остро.

— Голодали?

— Хуже… Если вы позволите, я не хотел бы те дни вспоминать. Давно это было. Мы еще совсем мальчишками бегали. Тогда и сдружились.

— А сейчас у его семьи беда?

— Нет. Просто я его сюда вызвал и… наобещал много всего.

— Хорошо, — кивнул Константин. — Я присмотрюсь к Антонио дель Поллайуоло. Тем более что он славно придумал с этой монетой, — крутанул в руках император маленький медный кругляк. Просто, красиво и понятно вышло.

— Он старался.

— Альберто, — обратился к инженеру Константин, — глядя на все это, я вот о чем подумал. А с железом ты так можешь?

— Как «так»?

— Раскатывать прутки в полосы и вырубать из них заготовки.

— Ну…

— Подумай. Железо ведь тоже можно ковать. И в целом он сходно с медью, только похуже тянется.

— Сильно хуже.

— Но возможно?

— Я думаю, что да. Нужно только понять усилия, которые надо прилагать. И быть может, придется железо разогревать перед обработкой. Но… там же окалина образуется. Не знаю… серьезно. Нужно проводить опыты. Для чего вам это нужно?

— Шлемы. Городу требуются тысячи простых шлемов. Закупать их мы не можем себе позволить. Слишком дорого. А ковать обычным образом будет десятилетиями. Сам понимаешь — такого количества опытных кузнецов у нас попросту нет.

— Понимаю, — кивнул Альберто. — А какой шлем?

— В то, что мы сможем тянуть их вот так, прессом целиком, я не верю.

— Я бы не стал даже пытаться. — серьезно кивнул Альберто. — Порванных и иначе испорченных заготовок будет очень много. Проще ковать.

— Значит, нужно без глубокой вытяжки.

— Желательно вообще без вытяжки. На прессе ты ведь металл не чувствуешь. Это не работа молотком.

— Понимаю. И… изучая старые изображения, я обратил внимание на то, что кое-где древние шлемы изображались, будто бы собранные из несколько частей. Например, вот так идет гребень, а к нему приклепаны две половинки купола или больше.

— Да, так делали. Раньше. Я что-то подобное встречал. Но очень редко. Такие иногда достают из гильдейских запасов во время острой нужды в Италии.

— Вот. — оживился Константин. — У османов нет ни алебард, ни двуручных цепов. Так что очень прочный шлем не нужен. А от сабли и стрелы многого не надо. Поэтому давай мы с тобой подумаем над оптимальным устройством простого, дешевого массового шлема. Держа в уме прокат для него полос разной ширины.

— Прокат…

— Он же сильно упростит и ускорит выпуск изделия.

— Да, но… усилия.

— А если на горячую катать?

— Окалина будет мешать, но нужно пробовать, да. И все равно — большой ширины не добиться. Эти, — кивнул он на быков, — даже медь тянут не так уж и просто. А с железом все сложнее будет.

— Но можно?

— Надо опыты провести. Боюсь, что я пока не могу вам точно ответить.

— Хорошо. Но не затягивай. Помозгуй. И завтра-послезавтра ко мне заглядывай.

Альберт хотел было ответить, что не успеет, но тут от дверей цеха окрикнул постовой:

— Государь, к вам гонец. Говорит срочное послание.

Константин одобряюще хлопнул по плечу Альберто и пошел на выход.

— Что тут? От кого?

— От вашего брата, — произнес мертвецки бледный гонец.

— Что с тобой?

— Скверные новости.

— Я обещаю полную безопасность.

— Благодарю! — порывисто произнес гонец, искренне и глубоко поклонился.

— На словах скажи, что случилось.

— Ваш брат взял в заложники вашу супругу.

— С ней все в порядке?

— Не могу знать, я ее не видел.

— А слухи?

— Они говорят, что жива-здорова. Но заперта во дворце деспота в Мистре. И к людям не выходит. По словам самого деспота — из-за прилипчивой тяжелой болезни.

Император молча кивнул и открыл послание.

Внутри же…

Константин с трудом лицо удержал от той наглости и злобы, которая сочилась между строк…