Встреча

Глава 18

Болдырев ко мне в номер не напрашивался, сразу предложил для беседы пройти в ресторан. Я его предупредил, что не пью, так как мне показалось, что он для убеждения собрался использовать горячительные напитки, рассчитывая, что юнец в моем лице окажется весьма неустойчив к такому методу уговоров и согласится на то, о чем поутру пожалеет.

Болдырев при моих словах огорчения не показал, разве что губы едва заметно сжались, но сразу же сложились в понимающую улыбку, с которой он и сообщил мне, что всегда рад видеть в юношах стремление к умеренности и воздержанию. И хотя он сомневался в моем здравом смысле, когда до него дошло сообщение о пари, но сейчас видит, что слухи преувеличены, а юноша я разумный. Короче говоря, постарался залить меня лестью по самую маковку так, чтобы я в ней утонул и не дергался. А если дергался — так это должны были быть предсмертные судороги в пароксизме счастья.

Тем не менее в ресторан я с ним пошел, поскольку с ходу ругаться с князем, который лично пришел к тебе на переговоры и в княжестве которого ведет дела отчим, неразумно. Идти было недалеко — ресторан находился при гостинице. Заодно я глянул на навыки собеседника. Скверны среди них не было, как и влияния на разум, а у тех навыков, что были, уровень был настолько низок, как будто князь полностью пренебрегал магическим развитием. Скорее всего, так оно и было, поскольку даже никаких специфических навыков по работе с животными не нашлось. Выходило, что всю полезную деятельность он полностью делегировал другим, предпочитая числиться, а не быть.

— Петр Аркадьевич, вы не будете возражать, если я заодно поужинаю? — спросил он, как будто его действительно волновало мое мнение.

Я представил его физиономию в случае, если заявлю: «Разумеется, буду», и решил не рисковать.

— Как вам будет угодно, Леонид Викторович, — прохладно сказал я. — Сам я только недавно поел, так что разве что выпью за компанию с вами чаю.

— За компанию — это хорошо, Петр Аркадьевич. Это уже говорит о том, что вы себя мне не противопоставляете. Что с вами можно разговаривать как с разумным человеком, несмотря на ваш возраст.

Я поморщился. Это уже тянуло на завуалированное оскорбление — Болдырев намекал, что считает меня слишком юным, практически ребенком, не совсем отвечающим за свои поступки.

— Вы хотели о чем-то поговорить, Леонид Викторович, — напомнил я. — И подозреваю, вовсе не о моем возрасте.

— Вы совершенно правы, Петр Аркадьевич. Сейчас сделаю заказ и поясню, что я имел в виду.

К нам действительно как раз подошел половой, и Болдырев весьма внимательно принялся его расспрашивать, чтобы выбрать блюда на ужин. Определялся он долго, половой даже с ноги на ногу начал переступать, как застоявшийся конь, и оживился, только когда Болдырев наконец продиктовал полный список. Я полового обрадовал скоростью заказа. Правда, заказ был относительно княжеского совсем небольшой: чай и пара сладких пирожков.

Болдырев дождался, пока половой отойдет, и заявил:

— Как я уже сказал, я не имею отношения к тому, что устроил мой подчиненный. Теперь уже бывший, разумеется. Право, мне очень жаль, что так получилось. Борис Харитонович — прекрасный специалист, но, к сожалению, слишком азартный, проигрывать не любит, а когда понимает, что к этому идет, теряет голову. В этом его беда.

— Предлагаете его пожалеть, Леонид Викторович?

— Разумеется, нет, Петр Аркадьевич. Он перешел черту дозволенного. На мелкие нарушения я могу закрывать глаза, но не на организацию убийства. Он меня очень и очень разочаровал. Более того, он поставил под удар мою репутацию. Если бы я знал о вашем пари, я бы его непременно отговорил.

Он явно врал. Не мог он не знать о пари, для обеспечения условий которого было задействовано столько не самых незначительных персон. Да и вообще в принципе ему должны были докладывать обо всех мало-мальски значимых событиях, связанных с его лошадьми. Даже если утаил Богомаз, должен был донести помощник. Иначе зачем тот вообще нужен, если ничего не знает?

— В такой ситуации выигравших нет, — продолжил Болдырев. — Право, мне очень стыдно, что я допустил такое развитие событий.

Почему-то я в этом сильно сомневался. Болдыреву явно было незнакомо чувство вины, и если он сейчас извинялся, то лишь потому, что это было ему выгодно. Меня он ровней не считал — я хоть и был из княжеской семьи, но из такой ветви, которую основной княжеский ствол от себя отсек, чтобы не портить породу, если говорить в терминах моего собеседника. Это отношение проскальзывало в жестах и интонации. Ситуация Болдырева раздражала, потому что ему приходилось притворяться. Он считал это для себя унизительным.

Половой принес заказанный ужин и чайник с чаем для меня. Болдырев себе не отказал в графинчике беленькой — принесли запотевший, с кристально чистым содержимым. Князь плеснул в стопку, закинул в рот и удовлетворенно кивнул.

— Хороша, — сказал он. — Наша, местная. Чистая, как слеза. Если всё же передумаете, рекомендую от души. Под смазку разговор обычно идет поживее.

— Спасибо, но нет. Мне завтра за руль садиться. Этого не следует делать ни в пьяном виде, ни с похмелья.

— Да какое похмелье с такой прелести? — удивился Болдырев.

В ответ я демонстративно отпил из чашки с чаем, который мне уже налил половой. Чай был крепкий и очень горячий — прекрасно прочищает мозги. Болдырев смирился, что разговор пойдет на сухую с моей стороны, и продолжил.

— Так вот, как я уже сказал, инициатива Бориса Харитоновича отразилась на моей репутации не в лучшую сторону. Чтобы нивелировать это, а еще как-то загладить свою невольную вину в отношении вас… — Слово «невольную» Болдырев говорил уже не впервые, но каждый раз подчеркивал голосом — мол, «знать не знал о том, во что меня втравил излишне шустрый Богомаз, но поскольку он мой человек, то за его поведение отвечаю». — Я подумываю о том, чтобы стать акционером вашего предприятия по производству автомобилей. Скажем, процентов тридцать?

— И что вы собираетесь вложить на эти тридцать процентов, Леонид Викторович? — заинтересовался я.

Не то чтобы я был склонен согласиться и взять его в наше с отчимом предприятие, но мне было интересно, как нас оценивают со стороны.

— Свое имя, разумеется, — невозмутимо ответил Болдырев. — И возможность беспрепятственно заниматься производством на моей земле.

— То есть ваш подручный пытался меня убить и не преуспел, вы учли его ошибки и решили меня всего-навсего ограбить? — рассмеялся я ему в лицо.

Он нахмурился.

— Не забывайтесь, Петр Аркадьевич. Я делаю вам одолжение, участвуя в столь сомнительном предприятии. Это дополнительный риск для меня, но я готов на него пойти.

В случае провала нашего производства он ничего не потеряет, поскольку скажет, что поучаствовал исключительно для заглаживания вины Богомаза. А вот если мы преуспеем, получит уже весьма приличный доход. Вот же рогатое жвачное парнокопытной животное…

— Что вы, Леонид Викторович, не стоит так рисковать. Я рискую своим именем, и этого достаточно.

— Возможно, для вас, Петр Аркадьевич, но не для вашего отчима, — усмехнулся он. — Условия производства могут оказаться сложными, а с моим именем все препятствия будут преодолены одним махом.

Это звучало как угроза, а не деловое предложение, поскольку прямым текстом говорилось о возникновении препятствий при нашем отказе. Тем не менее я сделал вид, что задумался, и ответил:

— Леонид Викторович, пока вопрос о строительстве завода не стоит, у нас всего лишь оборудуется мастерская, которая занимается тестированием опытного образца. Более того, я такой серьезный вопрос без Юрия Владимировича решить не могу.

— Разумный подход, — кивнул он и опрокинул в рот еще одну стопку, торопясь добить графин, пока содержимое не нагрелось. При этом Болдырев практически не закусывал, хотя содержимое многочисленных тарелок уже остывало. — Уверен, Юрий Владимирович, рассмотрев мое предложение со всех сторон, поймет все его выгодные стороны. Со своей стороны, мне было бы приятно узнать, что у вас нет ко мне претензий по поводу недавнего инцидента.

— К вам? Разумеется, Леонид Викторович, не имею. Это же не вы пытались меня убить. И даже не Богомаз. А неустановленные люди, которых так и не поймали.

— И вот это подозрительно, — он вперил в меня тяжелый взгляд. — Почему поймали только того, кто перегородил дорогу?

— Вопрос не ко мне, Леонид Викторович. Я не ловил и с места происшествия постарался убраться как можно скорее.

— Разумный подход, — опять согласился он. — Но мне сказали, что пули там были с рунами, а у вас развито кузнечное дело?

— Хотите сказать, что я сам себя обстрелял? — опешил я.

— Это маловероятно, но всё же кузнечное дело у вас есть.

— Есть, но патроны я бы не рискнул делать. Это слишком тонкое умение. Простите, Леонид Викторович, но вам не удастся перевести обвинение с господина Богомаза на меня. Приятного аппетита и хорошего вечера.

Я резко встал, порылся в карманах и положил на стол деньги, включая чаевые. Болдырев ни задерживать, ни извиняться не стал, с недовольным прищуром на меня уставился и напоследок сказал:

— Не забудьте посоветоваться с Юрием Владимировичем в ближайшее время, Петр Аркадьевич, иначе не исключены неприятные сюрпризы. Пока я к вам настроен благожелательно, этим следует воспользоваться.

— Благодарю вас за предложение, — тщательно контролируя интонацию, ответил я. — В любом случае производство запустим не в этом году.

— Я слышал другое.

Это Болдырев бросил мне уже в спину. Я сделал вид, что не услышал, и оборачиваться не стал. Да уж, пришла неприятность, откуда не ждали. Болдырев одновременно решил показать, что ему не было необходимости покушаться на меня, так как мы совладельцы, а заодно наложить лапу на часть прибыли, которая ему никак не принадлежит. Имя он свое, понимаете ли, даст. Да не пройдет и года, как мое имя будет весить ненамного меньше. А заодно и имя Беляева, если мне удастся выбить ему магию. Это в моем плане было самым скользким моментом, посему я старался на него не опираться, чтобы не расстраиваться, если вдруг с этим ничего не выйдет. И не перекраивать планы в угоду изменившейся ситуации. В самом плохом случае, для развития нашего дела у меня будет только одно княжество, мое.

— Болдырев откупился, чтобы не продолжать гонку? — сразу предположил Валерон, когда я вернулся в гостиничный номер.

— Если бы. Они наверняка еще перед гонками узнали, что из себя представляет мой автомобиль, и готовились исходя из этого. Теперь же князь дал понять, что к пари отношения не имеет и все договоренности Богомаза — это договоренности Богомаза. Князь к ним тоже отношения не имеет.

— Лучше бы откупился, — вздохнул Валерон. — Надо его простимулировать. Предложить выпустить Богомаза под залог, чтобы он завершил свое позорище. Тогда точно заплатит.

— Не заплатит. Болдырев теперь гонку не допустит однозначно, — возразила Наташа. — Это урон репутации его конезаводам.

— И как он ее может не допустить, если Богомаз выйдет под залог? — удивился Валерон. — Ради этого предлагаю даже залог оплатить. Всё равно от Болдырева получим больше.

— Ему дешевле убить Богомаза прямо в кутузке, — заметила Наташа. — Моральных терзаний не будет никаких. С большой вероятностью Богомаз не доживет до завтра. От Болдырева будут неприятности.

Последние две фразы она проговорила чуть изменившимся голосом.

— Мне тоже показалось, что он на нас злоумышляет, — согласился я.

— Да ты что? — обрадовался Валерон. — Опять целый князь злоумышляет? Радость-то какая! И сильно?

— Сильно, — согласился я, решив Валерона ничем не ограничивать в отношении этого мерзкого типа. — Он хочет наложить лапу на производство автомобилей. Но компенсацию брать пока поостережемся, чтобы ее не связали с тем, что я нахожусь рядом.

— Зря мы от трупов избавились, — вздохнул Валерон. — Поторопились. Сейчас могли бы подбросить. Обменять на что-нибудь ценное. Стравили бы Базанина с Болдыревым.

— Интересная композиция вырисовалась бы, — согласился я. — Вряд ли Базанин бы поверил, но Болдыреву сошло бы. А выловить их уже никак?

Говорил я в шутку, но Валерон неожиданно задумался, даже затылок лапой поскреб для стимуляции умственной деятельности.

— Сложно, но можно, — признал он. — По запаху. Но они же мокрые будут и поеденные. Не поверит Болдырев, что такие на него злоумышляли. Потом, они померли во мне, там лица будут соответствующие.

— Сразу вспомнят эпидемию у нас, и Базанин сложит два и два.

— В следующий раз сначала плевать буду. Дохлые они во мне больше не меняются.

— А если нападающие будут с дырками во всё пузо, Болдырев ничего не заподозрит, думаешь? — скептически спросил я. — И он хилый совсем. Никто не поверит, что он смог отбиться от сильных врагов. Симуков по сравнению с Болдыревым — герой из легенд.

— Вот ведь ленивый какой. Он не развивался, а нам страдай, — проворчал Валерон. — Может, его как-то простимулировать к развитию?

— Простимулируем, — согласился я. — Но нужно продумать. В последнее время враги как-то подозрительно начали накапливаться, нужно уменьшать их число. Я сейчас не про исполнителей.

— Да, с ними даже разбираться стыдно, — согласился Валерон. — Ни денег, ни имущества, а время тратится. Ценное время, которое можно было использовать на что-то пополезнее. Ладно, я пойду на дежурство, а вы здесь думайте, как сокращать врагов.

Я хотел было предложить Валерону последить за Богомазом. А потом понял, что мне его выживание непринципиально. И даже если сегодня сорвется покушение, что мешает Болдыреву довести дело до конца потом? Я же не буду прикреплять к Богомазу охрану надолго?

Оставшись вдвоем с Наташей, мы почему-то сразу перестали думать о сокращении врагов — у нас нашлось занятие поинтереснее. Немедленно действовать против Болдырева необходимости не было, а в ближайшее время к нам точно никто не полезет, так что время мы провели весьма неплохо.

Утром выяснилось, что Наташин прогноз оправдался: Богомаз скончался, мучимый угрызениями совести, и оставил признательное письмо, в котором брал на себя всю вину за организацию покушения.

— Так что, сударь, в деле не осталось неясных моментов, — заявил нам полицейский, который об этом сообщал. — К сожалению, имен сообщников Богомаз не написал. Найти их удастся навряд ли.

Похоже, это его ничуть не беспокоило. Виновный найден и наказал себя сам. А что на исполнителей теперь не выйти — так это не его проблема. Никто не погиб и не пострадал, разве что испугался.

После завтрака мы на двух машинах выехали в Святославск, что полностью устраивало обоих моих пассажиров, поскольку теперь они не выбивались из своего графика. Правда, Юкину смерть Богомаза показалась подозрительной, и он даже предположил, что письмо было фальшивым. Мне тоже так казалось, но соглашаться с ним я не стал — для этого нужно было пояснять, почему я считаю, что покушавшиеся и Богомаз действовали независимо. Отравление же точно было на совести Болдырева, который не мог знать, что Богомаз убийц не нанимал. Вариант, что его отравили люди Базанина, мне казался маловероятным: они не стали бы морочиться с предсмертным письмом, отводящим все подозрения от Болдырева. Или стали бы, если бы хотели отвести все подозрения от себя? Людей со Скверной в городе я не видел, но это не могло служить доказательством.

Сережечкин успел на вечерний дирижабль — я его довез до дирижабельной станции, чему он был чрезвычайно рад. Юдина же я подбросил до редакции. Впечатлений у него было столько, что я был уверен: статья выйдет исключительно положительная для нас.