Овертайм для чемпиона

Глава 17

Глава 17

И тут из ниоткуда всплыло ещё одно воспоминание. Ленка Осипова! Осипатра — как мы называли её в школе. Смешливая, громкая, вечно в кого-то влюбленная. После дембеля у меня с ней случился короткий, но бурный эпизод — как говорится, вернулся в родные края и пустился во все тяжкие.

А потом… потом я узнал, что в восемьдесят девятом Ленка сделала аборт. Не знаю уж, от кого — но точно не от меня. И, как это иногда бывает, в будущем ей это аукнулось — детей она так и не родила.

Узнал об этом случайно, много лет спустя, на встрече выпускников. Сидели, вспоминали школьные годы, и Ленка, немного поддатая, вдруг выдала:

— Знаешь друг мой, чего мы с тобой тогда переспали? Ну, когда с армии вернулся, помнишь? — пьяно спросила она.

— Угу, — мотаю башкой и гадаю, зачем она это вспомнила, ведь повторять не хочу категорически — Ленка растолстела и не в моём вкусе сейчас.

— Да я отомстить хотела одному…, а потом решила аборт делать, раз замуж не зовёт. Ждала до трех месяцев, а когда тянуть стало больше невозможно, пошла в абортарий. Дура! Теперь вот без детей живу.

Это было… я про наш секс… Да, на ноябрьские! Выходит, где-то через месяц после моего возвращения. То есть сейчас, в этой жизни, она как раз живёт в ожидании предложения руки и сердца от какого-то козла. Значит, время ещё есть. Пусть это не кооперативное движение в СССР, но тут я точно могу что-то изменить. В моих силах.

Вот только как? Позвонить, сказать: «Не делай, дура, аборт»? Не послушает ведь. Ещё и спросит, откуда я знаю. Да и где её искать? Она ведь после института уехала в Ростов, работала там в кооперативе по пошиву белья — вроде бы бухгалтером. Как сложилась её дальнейшая жизнь? Честно — не следил.А жаль. Ведь я уже столько раз правил чужие судьбы, почему бы не попробовать снова? Без выгоды, без расчёта, просто потому что могу.

Хм…, а мне же как раз третий человек в кооператив нужен. Если Малова согласится — а она, коза, всё тянет, говорит, «с мужем посоветоваться надо», будто я не знаю, что она из него верёвки вьёт, — тогда можно и Ленку подтянуть. Дать ей работу, нормальную зарплату — глядишь, и решится оставить ребёнка.

Конечно, чисто в теории никакого запрета для сотрудников ЦК быть кооператором нет. Но это, как говорится, несовместимо с «высоким моральным обликом партийного работника». Комитет партийного контроля такие штуки не приветствует — о чём, кстати, вполне недвусмысленно сообщает внутренняя рассылка «Известий ЦК КПСС», что регулярно попадает мне на стол.

Обдумав всё, вернулся к своим баранам, то есть к подготовке дел для передачи их преемнику. Который, впрочем, ещё и не назначен даже. Ясное дело — это будут не мои замы. Авторитета у них партийного маловато.

Ещё эта сессия Верховного Совета, будь она неладна. Пока шёл чемпионат мира, мне дали освобождение от заседаний — но всего до шестого октября. А я-то рассчитывал задержаться в Красноярске хотя бы до десятого. Дел ведь выше крыши! Это только со стороны кажется — взял сумку и полетел. А на деле — не знаешь, за что хвататься в первую очередь: то ли рабочие бумаги разгребать, то ли личные вещи собирать.

Ну, хоть с проставлением Аня обещала помочь и уже почти всё организовала. Одна проблема осталась — торт. Не может, говорит, найти, где сделать большой, а я хочу особенный — в виде здания крайкома, чтоб прям похож был.

Ей же предлагают всякую туфту: то обычный песочный, то «Пражский» с розочками из масла. В ресторане вроде пообещали, что смогут сделать, но и там нелепые стандартные варианты, без фантазии. Даже за деньги никто не хочет возиться. Государственное заведение, им всё равно — доволен клиент или нет. Деньги они с музыкантов стригут, да, небось, ещё и спиртное по ночам продают — тем же таксистам.

Но ладно уж, будут есть, что дадут. Больше волнует вопрос с машиной, которая нужна в столице. Личная мне, несмотря на должность, не положена, я узнавал, поэтому постоянно придётся заказывать в гараже служебную. Так что лучше своя, тем более, талоны на бензин дают. Тьфу, мелочи всё это…, но жрут времени немерено.

— Ань! Как мне свой «Жигуль» в Москву доставить? — спрашиваю я свою «палочку-выручалочку».

— Анатолий Валерьевич, по железке лучше всего, — отвечает она. — Платформу я уже заказала, а наши парни перегонят, как только отмашку дадите. Кстати, помощь в сборе вещей нужна будет? Что-то тяжёлое или хрупкое повезёте?

— Что б я без тебя делал? — говорю я почти растроганно. — Телевизор да видик возьму, остальное — по минимуму. Посуду тащить смысла нет, куплю там. Зимнюю одежду ещё захвачу.

— Принято, — кивает Аня.

— Ну и хорошо. Что у нас сегодня по плану? — перехожу я к рабочим делам.

— У вас встреча и выступление в крайкоме комсомола, с бойцами КАТЭКа, — докладывает Аня. — Вот текст я подготовила…

— А что там за мероприятие? И почему вообще я?

— Толь, ну ты чего? Молодёжь — твоя нагрузка по бюро, — напомнила Аня. — Но можешь и не выступать, конечно! Просто ты сам говорил, что должен там быть. А речь — это я так, на всякий случай написала.

— Ладно, давай сюда, почитаю, — сдаюсь я. — Выступать и в самом деле нет желания. Я даже сегодня без костюма: рубашка да брюки.

— Ой, да ладно тебе, — усмехнулась Аня. — Там будут комсомольцы из сёл: половина в школьных костюмах, половина в цветастых рубахах по деревенской моде.

Еду в крайком в положенное время. Народу собралось прилично — а ещё говорят, что число вступающих в ВЛКСМ падает. А тут ничего, многолюдно — актовый зал человек на триста-четыреста заполнен наполовину.

На меня обращают внимание не больше, чем на портрет Ленина на стене, ибо в лицо мало кто знает. Замечаю на трибуне, в числе прочих, сотрудника из нашего крайкома и слышу знакомый голос рядом:

— Да хрен его знает, «Втайгу» какой-то выступать будет.

— Ничё так, модно прикинут ваш «Втайгу», — тут же раздается женский голос. — Вань, а Вань, а ты талоны на водку достал? А то какой праздник без водки?

С таким «деликатным» вопросом обратилась к своему знакомому девушка лет двадцати пяти, впрочем, совсем не похожая на алкашку. Даже наоборот: нарядная и умело накрашенная.

Она была вместе со знакомым мне Иваном в компании — человек десять парней и девчонок. Молодёжь, типично пролетарской наружности: простые, весёлые, непосредственные. Одеты кто во что: у парней рубахи навыпуск, джинсы «Монтана» да «Адидасы» потёртые, у девчонок — яркие кофточки, заколки с блёстками и обязательные лакированные сумочки.

Смеются, шутят, иногда невпопад, громко переговариваются, перебивая друг друга — будто боятся, что веселье закончится, если хоть на минуту притихнут. При этом интеллигентов из себя не строят, слов не вымеряют — живут, что называется, в моменте. От них веет чем-то настоящим, живым — тем самым простым человеческим теплом, которого не встретишь ни в высокопоставленных кабинетах, ни в длинных коридорах власти.

— Здаров, Ванёк! — окликаю я своего недавнего соседа по креслу в самолёте. — А ты здесь какими судьбами?

— О! Нин, а вот и «литра» пришла! Толяныч, здаров! Парни — это Толяныч! Вот такой кент! Это он частушку про бригадира придумал! Толяныч! Ты же помнишь, что литр мне должен?!

Компания сразу оживляется. Меня принимают дружелюбно — то ли уважая Ванькиных знакомых, то ли просто радуясь, что «литра» нашлась на какой-то там их праздник. Ребята хлопают по плечу, жмут руку и вообще принимают в свою компанию.

Поэтому на трибуну я не иду, а направляюсь в зал, причём сразу на галёрку, чтобы не мешать первым рядам вникать в комсомольские инициативы крайкома.

— Там одни карьеристы, — бурчит Ванёк, усаживаясь рядом со мной. — И вообще неинтересно. Задрали уже своими говорильнями! Меня вот засунули сюда — будто делать нечего дома, в Назарово. Без тебя, говорят, Корнеев Ваня, и мероприятие не мероприятие, — то ли жалуется, то ли, наоборот, хвастается Иван.

Тем временем конференция по подготовке к Дню рождения ВЛКСМ и к подготовке к участию в 21 Съезде ВЛКСМ началась.

— Я понимаю, прошлый год юбилей был, — шепчет Нина, сидящая рядом, — а сейчас-то чего возбудились? А ты, Толя, чем занимаешься? — интерес у девушки, похоже, вполне конкретный.

— Боксёр он! — отвечает вместо меня Иван, уже записавший меня в закадычные друзья. — Если б не Тоха мой, хрен бы ему перчатки вернули!

— Брат твой реально красава, — подтверждаю я и, повернувшись к Нине, поясняю: — Мою сумку в аэропорту уронили с тележки и уже успели растарабанить… Еле-еле спас вещи. И то не все.

Но стоило Нине услышать, что я — какой-то там боксёр, вместо, скажем, режиссёра, журналиста или, на крайняк, молодого учёного, — интерес у неё мигом угас. А жаль… Девочка интересная.

— Тоха сказал, там менты что-то ещё нашли — коробочку с челюстью какой-то, трусы… — информирует меня Ванёк.— Капу нашли? О, круто! — радуюсь я, пока со сцены вещает этот самый модный «Шойгун».

Говорил Шойгу с лёгкой картавостью, но уверенно, чётко выговаривая каждое слово. Эта интонация — мягкая, почти певучая — ещё больше вгоняла в уныние.

— Товарищи комсомольцы! Через несколько дней наша страна отметит семьдесят первую годовщину со дня образования Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи. Это не просто дата — это символ преемственности поколений, верности идеалам социализма и беззаветного служения Родине…

Речь льётся ровно, как по нотам: выверенные интонации, нужные паузы, правильные акценты: и «первые вставали на защиту», и «поднимали стройку века», и «зажигали свет новых городов».

— Пусть в ваших делах всегда будет та самая энергия, что двигала первых комсомольцев! Помните: быть членом ВЛКСМ — значит быть в авангарде! Не словами, а делами доказывать верность делу партии и делу народа! С праздником вас, товарищи! С днём рождения Ленинского комсомола! — закончил он с пафосом, как и положено комсомольскому вожаку.

Хотелось бы сказать, что речь моего коллеги вызвала бурные аплодисменты, но это не так — очередное скучное приветствие без единой своей мысли. Набор штампов и шаблонов. И народ реагировал соответственно — вяло, без души. Ну разве что карьеристы с первых рядов ладоней не жалели. Наверняка рассчитывали на то, что инструктор крайкома их заметит, возьмет в помощники, а там глядишь… Ведь крайкомовский паёк жирнее, чем талоны на продукты на КАТЭКе.

Дальнейшие речи были примерно в той же тональности — минимум конкретики, пустое славословие.

— Скукота, — признал какой-то кореш Ивана, а теперь, получается, и мой.

— Ага, вот Толяныч умеет зажечь сердца. Да, бригадир? — подмигнул ему Иван, и народ дружно заржал.

Похоже, бедному бригадиру уже весь мозг вынесли новой частушкой. Но тот не из пугливых — только усмехнулся и махнул рукой, мол, шутите, шутите.

— Толь, а слабо пойти на трибуну и что-нибудь такое же там отжечь? — подначивает он меня.

— Да кто его, боксёра, туда пустит-то? У него ни костюма нет, ни галстука! — ехидно ответила вместо меня Нина.

— Может, и пустят, может, и скажу речь, — пожимаю я плечами. — О чем только? Про день рождения ВЛКСМ уже сказали, про повышенные обязательства к нему — тоже. Да и зачем это мне? — задаю логичный вопрос я.

— А чтобы у них морды не такие довольные были. Расшевели их! А я тебе торт испеку, честно-честно. Я же кондитер! — пообещала Нина.

— Торт? А на кой он мне? Хотя… А большой, кремовый, сможешь? Кило на десять? В виде, скажем… дома. С окнами, там, с деталями?

— Такой в копеечку влетит! — округлила глаза Нина. — Впрочем, могу. С тебя продукты. Сделаю так, что пальчики оближешь! Но… — она запнулась и уставилась на меня с недоверием. — Ты правда пойдёшь?

— А чего нет? — усмехнулся я. — Ради торта-то.

Понятно, что не ради него — и уж точно не ради Нины. Просто эти заунывные речи реально выбесили. Пойти тряхнуть это болото?

На трибуну я шёл как русские в Косово — никого не спрашивая. И, подгадав момент, нагло отобрал микрофон у прилизанного дяди, совсем не комсомольского возраста. Кажется, кто-то из крайкома ВЛКСМ, помимо нас с Сергеем, почтил это мероприятие своим присутствием. Впрочем, дядька меня узнал и микрофон отдал без сопротивления. Надеюсь, знает, с кем имеет дело, и выключать звук не рискнёт.

— Меня зовут Анатолий Штыба. Я — спортсмен и коммунист, но поговорить хочу не о спорте. А о жизни… Точнее, о том, куда мы с такой жизнью идём.

Зал притих. Даже с галёрки смешков не слышно.

— Не пора ли нам задуматься о своём месте в стране? О будущем — своём, своих детей. Никто ведь не хочет, чтобы его дети росли в нищей стране, так ведь? А уровень жизни падает — и в крае тоже. Цены растут, товаров на прилавках всё меньше.

Я сделал паузу, оглядел зал — народ, похоже, заинтересовался. Даже комсомольские активисты с первых рядов перестали записывать что-то в свои блокноты и замерли, не зная, как реагировать.

— Нет, праздник хороший, и мы его отметим как положено. Но раз уж собрались такой тёплой компанией, расскажу-ка я вам ваше… то есть наше, будущее. То, которое нас ждёт, если мы и дальше будем просто плыть по течению. А потом вместе подумаем — можем мы что-то изменить или нет?