Ловелас

Глава 28

Я проснулся от того, что гул двигателей «Дугласа» изменил свою тональность, становясь более натужным и низким, а корпус самолета едва заметно качнуло, словно мы пересекли невидимую границу в плотных слоях воздуха. Мой сосед, тот самый грузный мужчина, чья сигара недавно так благородно дымила в салоне, завозился в своем кресле, поправляя галстук и бросая тревожные взгляды в сторону кабины пилотов. Он выглядел заметно бледнее, чем в начале полета, и его пухлые пальцы нервно барабанили по подлокотнику, обтянутому дорогой кожей.

— Прошу прощения, — он обратился сначала к даме справа, которая как раз закрыла свой журнал, а затем перевел взгляд на меня. — Вы не будете против, если я снова закурю? Знаю, что это может показаться злоупотреблением вашим терпением, но я до смерти боюсь этих железных птиц, а особенно моментов, когда они решают вернуться на землю. Сигара — единственный способ для меня не впасть в панику и сохранить подобие достоинства.

Дама вежливо улыбнулась, кивнув, а я лишь сделал приглашающий жест рукой, не видя причин отказывать человеку в его маленькой слабости, тем более что в этом салоне запах дорогого табака казался естественной частью интерьера.

— Кажется, мы уже подлетаем, — ответил я, чувствуя, как самолет действительно начал плавное снижение.

Я прильнул к иллюминатору, стараясь рассмотреть то, что скрывалось за пеленой легких, разорванных облаков. Внизу, залитая ярким полуденным солнцем, расстилалась долина Лас-Вегаса — это было выжженное, охристо-желтое пространство пустыни Мохаве, среди которой, словно оазис, проступали четкие контуры невысоких зданий и полоски асфальтированных дорог. Было в этом виде нечто первобытное и в то же время многообещающее; город казался крошечным пятнышком цивилизации, брошенным в бесконечность песков.

Заметив, что мой сосед наконец раскурил свою сигару и немного расслабился, я обратил внимание на толстую книгу, которая до этого лежала у него на коленях. На обложке, выполненной в темных, суровых тонах, были изображены драккары с вооруженными топорами и круглыми щитами викингами на борту. Корабли прорезали свинцовые волны северного моря, а выше красовалось название: «Когда драконы выходят в море».

— Любопытный выбор для чтения в полете, — произнес я, указывая на книгу. — Это художественный роман о приключениях или что-то более серьезное, документальное?

Толстяк выпустил струю ароматного дыма и посмотрел на обложку с некой нежностью, смешанной с профессиональной усталостью.

— О, это абсолютно документальный труд. Один мой коллега по университету потратил десять лет на систематизацию находок и перевод саг, и вот прислал мне свою новую книгу. Читать такое в воздухе — своеобразная ирония, учитывая, что викинги боялись небесного гнева не меньше, чем я боюсь отказа гидравлики.

— Вы изучаете викингов профессионально? — я не смог скрыть легкого удивления, окинув его взглядом. — Простите мою прямолинейность, но вы больше похожи на успешного бизнесмена или владельца крупного завода, чем на человека, копающегося в пыли веков.

Мужчина негромко рассмеялся.

— Внешность обманчива, особенно в нашей стране, где каждый старается выглядеть на миллион долларов, даже если в кармане два доллара на ближайший бар. Позвольте представиться: доктор Артур Харрисон, профессор археологии и антропологии. Я специализируюсь на дохристианских культурах Северной Европы.

Я впервые почувствовал, что в этом новом мире мне пора начинать действовать официально, и, достав из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный футляр, извлек оттуда свою визитную карточку. Она была безупречна: тяжелая бумага верже, каллиграфический шрифт и лаконичная надпись “Кит» Миллер”. Издательский дом «LV».

— Очень приятно, доктор. Кит Миллер, — я протянул ему карточку. — Я как раз планирую запустить проект, который будет исследовать современные нравы, так что ваши археологические изыскания могут оказаться неожиданно актуальными. Хотя, признаться, я всегда скептически относился к наследию викингов. Куда они делись? Просто растворились в истории, не оставив после себя ни великих храмов, как Византия, ни свода законов, как Рим. Кому сегодня интересны бородатые варвары, умевшие только жечь деревни и сочинять плохие стихи?

Харрисон затянулся, и его взгляд стал острым и проницательным, словно он увидел во мне не просто случайного попутчика, а оппонента в научной дискуссии, которого нужно немедленно и аргументированно разгромить.

— О нет, мистер Миллер, вы глубоко и фундаментально не правы, — он постучал пальцем по обложке книги. — Вы смотрите на форму, но упускаете суть. Рим оставил камни, которые рассыпаются в прах, а викинги оставили психологическую матрицу выживания и успеха в условиях дикого Севера, которые никому не порекомендуешь. Именно сейчас, когда мир оправляется от великой войны, открывается огромный пласт мудрости, который нам только предстоит исследовать.

— И в чем же заключается эта мудрость? — я усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — В умении сбить хирд и разграбить какой-нибудь монастырь?

— В умении владеть собой, а не топором, — возразил археолог, его голос стал весомым. — Бог Один в своих песнях наставлял: редко лежачий волк находит мясо. Это же чистая физика успеха, мой друг. В эпоху мечей или в эпоху ваших журналов и газет правило одно: вставай раньше всех, если хочешь получить славу или землю. Один лишний час утром — это не просто кофе, это сотни часов чистого времени в год, вырванные у суеты. Тот, кто поднимается с рассветом, быстрее завоевывает репутацию, пока остальные только протирают глаза. Разве это не про наших современных предпринимателей?

Я и сам был жаворонком… Возможно, тут что-то есть.

— Звучит как лозунг из дешевого пособия по саморазвитию, — парировал я, хотя в памяти всплыла моя сегодняшняя записка сестрам в Чайна-Тауне. — Но викинги были известны и своим буйным нравом. Пьяные пиры, драки... Где здесь мудрость?

— Мудрость в мере, мистер Миллер. В сагах прямо сказано: если не знаешь меры и пьешь слишком много эля, твое сердце станет открытым для всех, и ты потеряешь главный щит — свой разум. Они не были аскетами, но презирали тех, кто превращался в посмешище. В мире, где за одно слово могли убить, умение держать язык за зубами, когда хмель туманит голову, считалось высшим достоинством. Это вопрос выживания, а не морали. Глупец считает, что проблемы решаются только топором, но мудрый знает ценность слов и сообразительности. У них даже были поэтические баттлы — флютинг, где побеждал самый остроумный, а не самый сильный. Разве это не то, чем вы собираетесь заниматься в своем издательстве? Побеждать словом и язвительной шуткой?

Пока я только думал насчет карикатур - делать под них раздел или нет…

— Вы слишком идеализируете их, доктор, — я покачал головой, глядя, как полоса аэродрома внизу становится все ближе — Мне эти разговоры напоминают байки про японский самураев. Ах, какие они были возвышенные, не боялись смерти…

— Вы читали Хагакурэ?

— Допустим.

Я посмотрел на соседа внимательнее. Этот грузный человек в облаке сигарного дыма сейчас казался мне куда более глубоким, чем любой из тех лощеных дельцов, которых я встречал в Лос-Анджелесе.

— И что же? Есть там ценные советы?

— Безусловно.

— И последний урок от викингов, который вам точно пригодится в бизнесе, — Харрисон улыбнулся, когда колеса самолета с легким толчком коснулись бетона взлетно-посадочной полосы. — Никогда не смейтесь над чужими промахами, ибо завтра они могут постучать и в вашу дверь. Ошибки других — это бесплатный и ценный урок. И помните: гнилая ветка найдется на любом дереве. Не позволяйте предательству одного человека заставить вас разочароваться во всем мире. Дерево ценится по крепости ствола, а не по единственному сухому сучку.

Самолет начал замедляться, и рев двигателей сменился свистом. Я молчал, переваривая услышанное. Лас-Вегас за окном больше не казался мне просто набором зданий в пустыне; он казался ареной, где древние правила северных воинов будут действовать с той же неумолимой силой, что и тысячу лет назад.

— Благодарю за лекцию, доктор, — произнес я, когда самолет окончательно остановился. — Кажется, я начну утро в Вегасе немного раньше обычного. И, возможно, я действительно поищу в своем новом «дереве» те самые гнилые ветки, прежде чем они успеют испортить мне весь вид.

Харрисон кивнул, туша сигару в пепельнице подлокотника, и на его лице снова появилось выражение обычного, немного уставшего от жизни пассажира, который просто рад, что полет закончился благополучно.

***

Оказавшись в здании аэровокзала Лас-Вегаса, я первым делом направился в сторону мужских уборных. Туалет встретила меня запахом хлорки, ослепительным блеском белого кафеля и мерным гулом вентиляции, едва справлявшейся с наступающей полуденной жарой. Убедившись, что в кабинке я предоставлен самому себе, я открыл чемодан и начал процесс трансформации, который в моей прошлой жизни назвали бы сменой маски, а здесь это было единственным способом выжить и преуспеть.

Тяжелая ткань темно-синего кителя легла на плечи с приятной весомостью, а золотые нашивки на рукавах отразились в мутном зеркале над раковиной, мгновенно превращая меня из праздного гуляки в надежного профессионала, которому люди доверяют свои жизни на высоте в десять тысяч футов. Я тщательно поправил фуражку, убедившись, что козырек сидит именно под тем углом, который придает лицу выражение легкой усталости и непоколебимой уверенности одновременно. Потом наклеил бороду, надел очки. Теперь из зеркала на меня смотрел капитан Дэвид Бакли — человек с безупречной репутацией и пустым банковским счетом, который я намеревался исправить в ближайшие несколько часов.

Выйдя из аэропорта, я сразу почувствовал, как горячий воздух пустыни ударил в лицо, заставляя щуриться даже сквозь темные стекла очков, и направился к ряду стоявших у входа такси. Желтый «Де Сото» с шашечками на дверях плавно тронулся с места, едва я закрыл за собой дверь и назвал водителю конечный пункт назначения.

— В «Дезерт Инн», сэр, и не слишком торопитесь, я хочу немного посмотреть на город, — произнес я, откидываясь на сиденье и чувствуя, как ткань формы слегка прилипает к спине. Кондиционера в машине не было.

За окном такси разворачивалась панорама, которая в 1952 году еще только начинала приобретать очертания будущей мировой столицы порока и азарта. Мы ехали по шоссе 91, которое местные уже начали называть Стрипом, и я видел, как среди бесконечного песка и редких кустов мескита возвышались футуристические для этого времени здания отелей. Мы миновали «Эль Ранчо» с его почти деревенским очарованием и «Фламинго», чьи розовые неоновые трубки даже при дневном свете выглядели дерзко и неуместно на фоне величественных гор. Город рос буквально на глазах: повсюду виднелись строительные краны, кучи гравия и рабочие в пропотевших рубашках, возводившие новые стены казино, которые вскоре должны были поглотить миллионы долларов доверчивых туристов.

«Дезерт Инн» возник впереди как венец архитектурной мысли того времени — белоснежный фасад с четкими геометрическими линиями, окруженный изумрудно-зелеными лужайками, которые поддерживались в таком состоянии лишь благодаря героическим усилиям ирригационных систем. Это был не просто отель, а настоящий город в городе, символизирующий новую эру роскоши, где комфорт ставился превыше всего, а границы между днем и ночью стирались окончательно.

Когда такси остановилось у парадного входа, швейцар в ливрее подбежал к машине с такой скоростью, будто от моего прибытия зависела судьба всего заведения. Я вышел из автомобиля, сохраняя ту самую походку пилота, который только что завершил сложный трансатлантический рейс и мечтает лишь о ледяном виски и мягкой постели. Тут же подскочили носильщики, забрали у меня чемодан.

В холле «Дезерт Инн» царил приятный полумрак, а воздух был пропитан запахом дорогого парфюма, табака и тем специфическим озоновым ароматом, который дает мощная система кондиционирования. Под ногами расстилались ковры с таким ворсом, что шаги становились абсолютно бесшумными, а в глубине зала уже слышался характерный перестук шариков рулетки и звон монет, падающих в чрево игровых автоматов.

Я подошел к стойке регистрации, выполненной из темного полированного дерева, за которой стоял молодой клерк с идеально зачесанными волосами.

— Добрый день, капитан, — он почтительно склонил голову, увидев мои нашивки. — Рады видеть вас в «Дезерт Инн». Вы у нас впервые или уже останавливались ранее?

— Впервые, — я устало улыбнулся, выкладывая на стойку свои поддельные документы на имя Дэвида Бакли. — Моя компания обычно бронирует места в центре, но в этот раз я решил, что заслужил немного тишины и хорошего вида на горы. Надеюсь, у вас найдется свободный люкс с ванной?

— Безусловно, сэр. Пятый этаж, вид на бассейн и горы. Желаете сразу оформить проживание?

— Да, и еще один момент, — я небрежно извлек из бумажника зарплатный чек на шестьсот долларов, который выглядел настолько подлинным, что у меня самого на секунду возникло желание в это поверить. — Мне нужно обналичить этот чек. В аэропорту была жуткая очередь к кассиру, а мне бы не хотелось остаться без наличных, если я решу заглянуть в ваш игровой зал вечером.

Клерк внимательно изучил чек, провел пальцами по водяным знакам и кивнул, не выказав ни тени сомнения. В этом мире форма пилота была лучшей гарантией платежеспособности, а в Лас-Вегасе наличные деньги двигались со скоростью света, и никто не хотел задерживать гостя, готового их тратить. Через пару минут передо мной лежала аккуратная пачка хрустящих банкнот, и я, оставив щедрые чаевые, поднялся в свой номер в сопровождении коридорного.

Люкс оказался именно таким, как я и ожидал: панорамные окна, массивная мебель в стиле мид-сенчури модерн и кровать, на которой можно было бы припарковать мой «Роадмастер». Но отдыхать в мои планы не входило. Едва за коридорным закрылась дверь, я разложил вещи и помчался наружу. Моя охота только начиналась.

Следующие три часа превратились в методичный и утомительный объезд окрестных банков и кредитных организаций, расположенных как на самом Стрипе, так и в более старой части города, на Фримонт-стрит. Я действовал по одной и той же схеме, которая работала безукоризненно - в каждом банке я рассказывал короткую историю о задержке рейса, необходимости срочно оплатить счета компании или просто о желании иметь при себе крупную сумму наличных для покупки антиквариата.

В двух отделениях «First National Bank» я обналичил два чека по восемьсот долларов каждый, в «Bank of Nevada» — еще на семьсот бакинских. Я перемещался на разных такси, меняя водителей и направления, чтобы не создавать подозрительных маршрутов. В глазах банковских клерков я был уставшим героем неба, человеком, чей авторитет не подвергался сомнению, и они с готовностью отсчитывали мне стодолларовые купюры, сопровождая процедуру вежливыми пожеланиями удачного полета. К четырем часам дня мой портфель, который я носил с собой, стал ощутимо тяжелее.

Последнюю остановку я сделал в небольшом отделении на окраине города, где пожилой кассир долго рассматривал мой документ, но в итоге тоже сдался под напором моей уверенности и безупречной легенды. Когда я вернулся в свой номер в «Дезерт Инн», солнце уже начало клониться к закату, окрашивая горы в багровые и фиолетовые тона. Я закрыл дверь на все замки, задернул плотные шторы и вывалил содержимое портфеля на кровать.

Передо мной лежала целая гора денег — аккуратные пачки, перетянутые банковскими лентами, и просто россыпь купюр. Я начал методично пересчитывать добычу, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество охотника, чей план сработал до последней детали. Двенадцать тысяч четыреста долларов. Лас-Вегас встречал меня очень благожелательно.

Я подошел к окну и чуть отодвинул штору. Внизу загорались первые огни, город готовился к очередной разгульной ночи. Я посмотрел на свои руки — они были спокойны. Никакого тремора, никакого страха. Я убрал деньги в сейф, снял грим и переоделся. Сходить что ли в казино? Глядя на то, как сумерки окончательно поглощают пустыню, оставляя лишь яркое, пульсирующее пятно города, я решился на кутеж.