Ловелас

Глава 12

— Берни, сукин ты сын! — стоило Фрэнку увидеть пухлого фотографа на парковке возле Уоттс, куда мы зарулили оставить тачку, у журналиста “упало забрало”. Он прямо таки начал орать на толстяка, не стесняясь и мата. А тот лишь посасывал сигару, щурился на утренне солнце. В некоторых местах бодрого спича журналиста даже согласно кивал.

— Мне похер, Синклер — наконец, Берни это все надоело, он начал тыкать в Фрэнка сигарой — Мне нужны свежие фото страдающих черномазых и я их получу! А то, что застал вас… Ну это просто так совпало.

— Ага, лечи кого-нибудь другого. Ты уже ходил со мной в гетто и знаешь все мои точки. Короче так. Я Киту плачу за охрану полтос. С тебя половина.

— Договорились — послушно согласился фотограф, оглядел меня с ног до головы. И видимо признал достойным защищать его августейшую фигуру.

Пока мы шли по улицам в сторону Уоттса, я задумался над созданием пула статей, которые можно будет использовать в разных номерах «Ловеласа». Такой вот издательский портфель. И тут Синклер был ценным кадром. Его способность находить острые темы, его талант к расследованиям — это золото, которое Роберт Коллинс просто закапывал в землю. Мой будущий журнал должен был стать той платформой, где такие материалы найдут своего читателя. Я мог бы предложить ему публиковать эти «отвергнутые» статьи, при этом сохраняя их остроту. Пусть читатели приходят за красивыми женщинами, а остаются с умными текстами.

Не прошло и четверти часа, как пейзаж начал резко меняться. Пропали аккуратные газоны, асфальт сменился потрескавшимся бетоном, а кое-где и просто грунтом. Дома стали теснее, однообразнее, многие были обветшалыми, с облупившейся краской и выбитыми стёклами, заткнутыми картоном. Улицы были грязными, по обочинам валялся мусор. Воздух стал тяжелым, пахнущим жареным мясом, мочой, гниющими отходами и почему-то жженым сахаром.

Публика тоже изменилась. Сначала стало больше цветных на улице, потом остались и вовсе только они. Мужчины в грязных майках и рабочих комбинезонах стояли группами возле углов зданий, их взгляды были тяжёлыми и настороженными. Женщины с детьми, одетые в поношенную одежду, спешили по своим делам. В толпе были видны не только бедняки, но и негритянские “модники”. Мужчины в костюмах “зут” с невероятно широкими плечами, длинными разноцветными пиджаками и сужающимися книзу брюками. Но они были единичными явлениями, в основном я видел только кричащую нищету.

Здесь не было пальм, только редкие, чахлые кусты, торчащие из земли. Вместо неоновых вывесок — самодельные, неровные надписи: «Ланчи», «Ремонт», «Галантерея». Музыка из проезжающих машин была громкой, с глухим басам. Ее Фрэнк окрестил афро-джазом.

Это был другой мир, не похожий ни на один район Лос-Анджелеса, который я видел до этого. Мой кистень, спрятанный в рукаве, казался вдруг нелепым и детским. Если на нас разозлятся местные - мигом порвут на британский флаг.

— Ага, вон и склад Мелвина — увидел вывеску Синклер — Там нас должен ждать мой знакомец. Мы договорились в полдень.

Темнокожий мужчина, пожилой, с морщинистым лицом и тяжелым взглядом, вышел из-за угла склада. На нём была чистая, но поношенная куртка, а в руках он держал тяжелую связку ключей, которую ловко перекидывал из руки в руку. Не хуже моего кистеня оружие, если зарядить в голову или лицо...

— Фрэнк, ты как всегда во время, — голос черного был низким, хриплым. Он кивнул, узнав Берни, поразглядывал меня. — Это ваш телохранитель?

— Это Кит, футболист, — Синклер махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности. — Мелвин, нам нужна твоя помощь. Я хочу повидаться с пастором Далби, побывать на его службе. Потом поговорить с каким-нибудь хилером. Можно нелегальным. Посмотреть, на его процедуры.

— Я бы хотел заснять, как именно лечит хилер — тут же вмешался Берни

— Побьют — коротко произнес Мелвин

— У меня все предусмотрено — тут же отреагировал толстяк, показал нам наплечную сумку — Глядите, как ловко я спрятал камеру.

Он открыл баул, там под какими-то тряпками находилась фотокамера с леской на затворе. Объектив был выведен в небольшую дырку, которую прикрывала узорчатая нашлепка внахлест. Сама сумка тоже была с вышивкой, так что даже вблизи ничего не было видно. Кучеряво!

— Хитро сделано — согласился Мелвин — А щелчок затвора?

— Начинаю кашлять — пояснил Берни — Все предусмотрено

— Ладно, будет вам хилер. Один из лучших, из вуду. Приехал с Ямайки недавно.

Мы с корреспондентами переглянулись. Ради такого стоило рискнуть и зарулить в гетто.

— Что еще? — поинтересовался Мелвин — Чувствую себя официантом, что принимает заказ.

— Я слышал… — осторожно произнес Синклер — В Уоттс появились нелегальные негритянские стрип-клубы.

— Мэн! — возмутился негр — Там белых не бывает. Нас за такое уделает на входе охрана.

— Ну может ты сможешь договориться с владельцем? — журналист незаметно достал пачку баксов, отсчитал пятьдесят долларов десятками, аккуратно передал Мелвину. Тут огляделся, осторожно взял деньги.

— Ладно, будет вам черная стрипуха.

***

Церковь пастора Далби снаружи выглядела как обычный склад из потемневшего кирпича, зажатый между прачечной и лавкой старьевщика, но внутри пространство буквально вибрировало.

Мы просочились внутрь в самый разгар службы. Синклер и Берни старались не отсвечивать, но три белых физиономии в этом море антрацитовых лиц сияли, как неоновые вывески в безлунную ночь. Мелвин шел впереди, уверенно кивая знакомым, выполняя роль нашего ледокола в этих неспокойных водах.

Сказать, что это была служба — значит ничего не сказать. Это был экстаз. На возвышении бесновался хор в ярко-синих мантиях. Мужчины и женщины раскачивались в такт, который задавал не только песнопения, но и мощные хлопки сотен ладоней. Богослужение захлестывало зал волнами. Люди не просто пели — они выкрикивали свою боль и надежду прямо в лицо небесам. Женщины в невероятных шляпках с перьями впадали в транс, вскидывая руки кверху и выкрикивая «Аллилуйя!» и «Аминь!». Кто-то пускался в пляс прямо в проходах, и в этом не было грамма того чинного пуританства, к которому привыкли в белых кварталах Лос-Анджелеса. Это была первобытная энергия, обузданная ритмом. Спиричуэлс.

Долго в таком темпе местные негры не выдержали, служба после короткой проповеди высокого, лысого пастора с мясистым носом и губами, закончилась. Народ начала расходится. К священнику тут же метнулся Синклер, отвел его в сторону, начал что-то расспрашивать, чиркая в записной книжке. По лицу репортера было видно, что он роет золотую жилу.

Берни в это время тоже развил бурную подпольную деятельность. Его наплечная сумка «с секретом» висела на животе. Он периодически заходился в натужном кашле, и я понимал, что в этот момент затвор его скрытой камеры делает очередной кадр. Толстяк умудрялся при этом сохранять самое невинное и даже слегка напуганное выражение лица, что в его исполнении выглядело почти комично.

Мне делать было решительно нечего. Я не был ни пишущим журналистом, ни фотографом-шпионом. Поэтому я просто начал бродить вдоль стен, разглядывая убранство. Церковь была бедной, но украшенной с какой-то трогательной страстью. Вместо дорогих витражей в окнах были вставлены куски крашеного стекла, создавая причудливую мозаику. Стены украшали самодельные стяги из бархата и атласа с вышитыми золотой нитью цитатами из Писания. Но больше всего меня поразило распятие за спиной пастора. Иисус на нем не был изможденным евреем. Это был мощный чернокожий мужчина с широкими плечами и волевым лицом, вырезанный из темного, почти черного дерева. Рядом висели сплетенные из сухих трав венки и странные связки цветных перьев.

Черные прихожане проходили мимо нас, бросая на белых пришельцев удивленные взгляды. В воздухе повисло негласное: «Что вы здесь, черт возьми, забыли?».

Мелвин в это время о чем-то доверительно ворковал с огромной негритянкой, настоящей матроной в платье цвета спелой сливы. Она возвышалась над ним, как скала. Я невольно засмотрелся на её формы — груди этой женщины были поистине монументальными, каждая по отдельности больше моей головы. Мелвин, не переставая улыбаться, ловко передал ей пачку купюр. Женщина спрятала деньги в необъятном декольте и благосклонно кивнула.

Я развернулся, чтобы вернуться к Синклеру и пастору, и едва не сбил с ног девушку, которая выходила из бокового ряда.

Замер как вкопанный. Бывают такие моменты, когда профессиональный взгляд ценителя красоты срабатывает быстрее, чем рассудок. Передо мной стояла законченная фотомодель. Высокая, стройная, с длинными, бесконечными ногами. Кожа цвета темного шоколада с матовым отливом, ни капли той карикатурности, которую привыкли рисовать в газетах. Никаких «губ варениками» — четко очерченные, чувственные. Прямой нос, высокие скулы и глаза — огромные, миндалевидные, смотрящие на меня с вызовом и легким испугом.

Её прическа была для 1952 года верхом авангарда: волосы не были выпрямлены, как у большинства местных дам, а уложены в сложную корону из тонких тугих косичек, переплетенных серебряной нитью. Под простеньким хлопковым платьем угадывалась тяжелая, высокая грудь и узкая талия. Живая Наоми Кэмпбелл, только на сорок лет раньше и с какой-то внутренней чистотой в образе.

— Осторожнее, сэр, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Вы так смотрите, будто увидели привидение.

Я быстро взял себя в руки и включил всё обаяние, какое мог.

— Привидения обычно бледные и скучные, — я улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — А вы — самое яркое событие в этой церкви после проповеди пастора Далби.

Она приподняла одну бровь. — И что же белые джентльмены ищут в Уоттсе в воскресенье утром? Заблудились по дороге в Голливуд?

— Мы журналисты. Ищем материалы для статей, — я развел руками. — А нашли красоту и грацию. Я — Кит Миллер. А тебя как зовут?

— Я - Эстер. И… меня мама ждет на выходе.

А девочку то пасут… Ну и правильно, такую красоту на улицу одну страшно выпустить.

— Эстер - прелестное имя! Так звали древнеримскую богиню грации — тут же на ходу я придумал легенду — Которая стала причиной раздора олимпийских богов и даже войны

— А я думала ее звали Елена — девушка покачала головой, не ведясь на мое вранье

Еще и образованная. Вообще замечательно!

— Это у греков. А я про римлян. Слушай, я не просто так болтаю. Я занимаюсь издательским делом. Журналы, фотографии... Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое должно быть на обложке «Life». У тебя потрясающие данные.

Она недоверчиво сощурилась, оглядывая мой дешевый пиджак.

— Фотомодель? Из Уоттса? Вы, должно быть, перегрелись на солнце, сэр. Белые журналы не печатают таких, как я.

— Это пока не печатают, — я шагнул чуть ближе, понизив голос. — Мир меняется, Эстер. Быстрее, чем кажется. Я хочу сделать несколько пробных снимков. Профессиональных. Ты даже не представляешь, как камера тебя полюбит.

— Мама меня убьет, если узнает, что я путаюсь с белым фотографом, — она качнула головой, но в глазах уже вспыхнул интерес. Тщеславие — это то, что объединяет всех женщин, независимо от цвета кожи.

— Мы найдем способ сделать это прилично. Дай мне свой телефон. Я позвоню, и мы обсудим детали.

Эстер грустно усмехнулась: — Телефон? В нашем доме телефона нет даже у домовладельца. Мы живем вдвоем с сестрой и матерью.

— Как же мне тебя найти? Я не могу просто так потерять будущую звезду.

Она на мгновение замялась, оглянулась на матрону, с которой беседовал Мелвин, а потом быстро прошептала: — Записывайте, если есть на чем. Это номер миссис Грин, нашей соседки через два дома. Она передаст мне, если вы... если вы правда позвоните, а не просто тренируете на мне свое красноречие.

Я быстро выудил из кармана блокнот и карандаш. Записал цифры. — Я позвоню, Эстер. Обязательно.

— Посмотрим, мистер Миллер, — она ослепительно улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, и грациозно пошла к выходу. Боже, какая похода! Осанка, бедра двигаются туда-сюда, выписывая плоскую восьмерку… У дверей она обернулась, бросила на меня долгий, оценивающий взгляд и скрылась в ярком солнечном свете улицы.

Мелвин подошел ко мне, вытирая пот со лба. — Вижу, ты уже нашел себе приключение, Кит? Советую быть осторожнее. Такие девочки все наперечет.

— У нее есть парень?

— Откуда я знаю? — пожал плечами наш проводник — Если и есть, то из таких, которому тебе голову проломить — раз плюнуть. Не нужны тебе такие приключения, поверь. В Уоттс скорая не ездит. Захочешь черного шоколада, проще по телефону вызвать шлюху в белом квартале. Дать телефончик?

— Не надо. И это не приключение, Мелвин, — я спрятал блокнот в карман. — Это инвестиция. Пойдем, кажется, Синклер закончил свои секретные переговоры.

Мы вышли на улицу, где жаркий воздух Лос-Анджелеса после прохлады церкви показался нам раскаленным паром. Но в моем кармане лежал номер телефона, который мог открыть мне двери в совершенно другой мир этого города.