Ловелас

Глава 10

— Кит, у тебя сегодня день рождения?

Этот вопрос застал меня врасплох прямо у входа в офис. Я едва успел переступить порог, как наткнулся на мисс Кларк. Она не просто ждала меня, она стояла в такой позе, словно специально репетировала этот момент перед зеркалом последние полчаса. Учитывая её внешний вид, на подготовку у неё ушло явно много времени.

Я замер, пытаясь осознать, откуда у этой женщины такие подробности моей биографии, и тут же вспомнил, что именно Китти на прошлой неделе занималась оформлением моих документов на выплату жалованья. Похоже, она взяла дату из анкеты, которую я заполнял при поступлении. Или из трудового договора.

— От тебя ничего не скроешь, Китти, — ответил я, наконец обретая дар речи, и невольно заскользил взглядом по её фигуре.

Сегодня мисс Кларк выглядела вызывающе торжественно, если не сказать больше. На ней было синее платье-футляр из плотной, слегка поблескивающей ткани, которое облегало её тело с такой беспощадной точностью, что не оставляло места для фантазий о её формах. Глубокое декольте открывало вид на пышную грудь, которая сегодня выглядела совершенно иначе. Под платьем угадывался тот самый бюстгальтер-пуля, который сейчас был на пике моды в Штатах. Грудь Китти превратилась в два идеальных, агрессивных конуса, направленных прямо на меня, словно орудия главного калибра броненосца.

Я с трудом перевёл взгляд выше. Ярко-красная помада с влажным, почти зеркальным блеском делала её губы пухлыми и манящими, а подведённые черным «кошачьи» стрелки придавали глазам хищное выражение. Завитые локоны были уложены волосок к волоску, а на шее поблескивало изящное ожерелье. Когда она сделала шаг ко мне, я услышал характерный стук шпилек по линолеуму и заметил безупречно ровные швы на её нейлоновых чулках. Это был образ женщины, которая точно знает, чего хочет от этого дня. И похоже, получит.

— Что у тебя с пальцем? — спросила бухгалтерша, заметив лейкопластырь на мизинце

— Вывихнул на тренировке — почти не соврал я

— И как же наш именинник планирует праздновать свой день рождения? — она склонила голову набок, облизала губы. В ход пошел главный калибр!

— Честно? Никак, Китти, — я криво усмехнулся и, порывшись в кармане брюк, вытащил потертый кожаный бумажник.

Я раскрыл его, демонстрируя внутренности. Три одинокие десятидолларовые купюры сиротливо прижимались к стенке.

— Видишь? Это мой финансовый кризис, персональная Великая депрессия. Я сейчас вкладываю каждую свободную копейку в будущие инвестиции — сам себя не похвалишь — никто не похвалит — Планирую открыть собственный журнал, и подготовка съедает все ресурсы. Так что мой праздничный ужин сегодня — ну и немного надавить на жалость не помешает — это сэндвич с арахисовой пастой и холодная вода из-под крана.

Мисс Кларк расстроенно покачала головой, подошла вплотную, так что я почувствовал тяжелый цветочный аромат её духов, и, приподнявшись на цыпочки, шепнула мне прямо в ухо, обжигая кожу дыханием:

— Так не должно быть! Приходи ко мне сегодня вечером, Кит. Я устрою тебе настоящий праздник. И не смей отказываться.

Она отстранилась, глядя на меня с победным прищуром, и вложила мне в руку листок со своим адресом. Я проводил её взглядом, отмечая, как аппетитно покачиваются её бедра в узком синем платье. В голове на мгновение всплыли вчерашние образы зеленоглазых близняшек, Шерил и Сьюзан. Они были моложе, свежее, их кожа пахла юностью, а грудь - по крайней мере у техасской феи - была упругой, попка без целлюлита. Но у мисс Кларк была стать, опыт и те самые формы, которые заставляли мужские головы поворачиваться вслед. В конце концов, что я теряю? Один вечер в компании эффектной женщины всяко лучше, чем одиночество в моей каморке. Этот аргумент сработал в воскресенье, сработал и сейчас.

Рабочий день закрутил меня в привычном ритме. Я носился по городу, развозя корреспонденцию, рукописи статей... К середине дня мне пришлось заехать в здание суда, чтобы передать документы для юридического отдела нашего издательства. Вернувшись в офис и отчитавшись, я познакомился с двумя «зубрами» правоведения нашего издательства — мистера Галлахера и мистера Штейна. Эти двое явно не стеснялись своего положения и, несмотря на рабочее время, методично опустошали пузатую бутылку бурбона, стоявшую прямо на массивном дубовом столе. И я что-то сомневался, что главред будет если что на них кричать, как на журналистов или фоторедакторов. О нет, таким специалистам позволено многое, если не все…

— А, малый из редакции, — прохрипел Галлахер, принимая у меня конверт. — Садись, парень. Как тебя там?

— Кит

— Налить? — юрист кивнул на стакан с бурбоном

— Нет, спасибо. Я спортсмен!

— А, ну ладно. Видишь, какие времена? Судьи нынче злые, законы кривые, только старый добрый «Джек Дэниелс» и спасает остатки рассудка.

Я присел на край свободного стула, решив, что это отличный шанс разузнать у подвыпившего юриста о подводных камнях моего будущего бизнеса.

— Мистер Галлахер, я слышал, сейчас большие сложности с цензурой, — начал я, стараясь придать голосу праздное любопытство. — Говорят, издавать что-то более-менее откровенное в наших Штатах — гиблое дело?

Штейн, протиравший очки краем галстука, грустно хмыкнул и плеснул себе еще порцию.

— Гиблое? Это мягко сказано, сынок. Если ты решишь напечатать голую сиську, ты окажешься в таких джунглях, из которых не выберешься живым. Первым, кто перегрызет тебе горло, будет Почтовая служба США. Ты думаешь, почтальоны просто разносят письма? Ха! Генеральный почтмейстер — это верховный инквизитор всей Америки. Благодаря закону Комстока, почта имеет право единолично решать, что является «непристойным», а что нет.

— И что, они могут просто запретить рассылку подписных журналов и газет? — уточнил я.

— О, они могут гораздо больше, — Галлахер подался вперед, обдав меня запахом спиртного. — Если какой-нибудь цензор в распределительном центре решит, что картинка на странице двадцать четыре слишком красноречива, он не просто выпишет штраф. Он аннулирует твою почтовую лицензию второго класса. Это мгновенная смерть для любого издания. Без льготной рассылки стоимость доставки подскочит в пять раз, и любой твой бюджет испарится за неделю. Твой журнал должен выглядеть как просветительский альманах для джентльменов, иначе ни один почтовый вагон не примет этот груз.

Штейн снова надел очки и посмотрел на меня с сочувствием.

— Я видел, как ребята в фотостудиях работают. Это же настоящая пластическая хирургия аэрографом. Они стирают соски у моделей так, что живая женщина превращается в гладкий пластиковый манекен. Там целая наука: «закон трех четвертей», использование реквизита, две ягодицы на одном фото нельзя... Если колено модели прикрывает пах, а рука — грудь, это «искусство». Если же все видно — это уже «порнография». Что только не делается, чтобы обмануть стариков в судейских мантиях.

— Но ведь есть же свобода слова? — я попытался возразить, хотя прекрасно понимал ответ — Первая поправка!

— Забудь, — отмахнулся Галлахер. — В каждом штате есть законы о “непристойности”. За порогом редакции тебя ждет армия фанатиков. Например, национальная организация за пристойную литературу. Эти католические комитеты страшнее ФБР. У них списки по всей стране. Они заходят в каждую лавку, в каждый киоск от Мэна до Орегона. Если твой журнал попадет в их «черный список», они поставят владельцу магазина ультиматум: либо он убирает твой «мусор», либо они объявляют ему бойкот. Ни один прихожанин не купит у него больше ни одной газеты. И продавец выберет спокойствие, а твой тираж будет гнить в подсобках. В каждом городишке есть свой комитет порядочности, для которых слово «секс» — как красная тряпка. Они напишут жалобу и тираж полиция арестует прямо на складе, потом партию приравняют к порнографическим открыткам из портовых доков. Бегай по судам, доказывай обратное…

Я слушал его и понимал, что мой путь будет куда тернистее, чем казалось изначально. Чтобы выжить, мне нужно будет создавать «текстовое алиби» — прятать красоток за статьями о политике, джазе и интервью с серьезными писателями. Нужно заставить цензора продираться сквозь десять страниц текста, чтобы оправдать существование одной фотографии. Издательское дело в пятьдесят втором — это не про свободу, это про виртуозное лавирование между ханжеством и законом.

Вечером, когда рабочий день остался позади, я направился по адресу, указанному Китти. Это был небольшой, но вполне приличный кондоминиум в хорошем районе северного Голливуда. Поднявшись на нужный этаж, я нажал на кнопку звонка и услышал торопливый стук каблучков.

Дверь открылась, и я на мгновение замер. Китти сменила синее платье на нечто более домашнее, но не менее эффектное — шелковый халат глубокого изумрудного цвета, который при каждом движении подчеркивал её формы, показывая в вырезах часть груди или коленки. В квартире царил полумрак, разбавленный мягким светом многочисленных свечей. В воздухе пахло запеченным мясом и чем-то сладким.

— Проходи, именинник, — она улыбнулась, забирая мою куртку. — Я уже начала бояться, что ты передумал.

Стол в небольшой гостиной был накрыт по высшему разряду. Фарфоровые тарелки, поблескивающее серебро, ваза с фруктами. Китти подвела меня к столу и протянула небольшую коробочку, перевязанную лентой.

— Это тебе, Кит. С днем рождения!

Мисс Кларк даже спела мне Хэппи бездай ту ю. Хриплым голосом, прямо Мерлин Монро на дне рождения Кеннеди. Только вот мистера президента в словах не было. Ну да ничего, какие еще мои годы…

Я смущенный и отхеппибезденный принял подарок. Внутри оказались изящные мужские часы на кожаном ремешке. Серебряные TUDOR Oyster. Вещь была явно не из дешевых, и мне стало по-настоящему неудобно.

— Китти, это слишком... Я не могу принять такой дорогой подарок!

— Глупости, — она мягко положила руку мне на плечо. — Я заметила, что ты постоянно спрашиваешь время. Считай это моим вложением в твою пунктуальность. А теперь открывай шампанское.

Вечер потек в интимной и теплой атмосфере. Мы ужинали, и я ловил себя на мысли, что Китти действительно очень постаралась. Блюда были великолепны, а шампанское приятно кружило голову. На десерт она вынесла небольшой торт, на котором красовались две свечи в форме цифр «22».

— Двадцать два года, — она задумчиво посмотрела на меня, подперев подбородок рукой. — Совсем еще мальчишка, Кит. Но в глазах у тебя иногда проскальзывает что-то такое... будто ты прожил не одну жизнь, а три. Я аж вздрагиваю.

А она наблюдательная! И совсем не глупая.

В ходе разговора я узнал о ней больше. Оказалось, что на самом деле её зовут Кейтелин. Она была ирландкой в первом поколении, чья семья приехала в Штаты в поисках лучшей доли, когда она была еще ребенком. Её отец работал на стройках, а мать брала шитье на дом. Кейтелин рано поняла, что её внешность — это капитал, но при этом она не хотела быть просто красивой картинкой или пойти на панель. Она выучилась на секретаря, работала в нескольких крупных фирмах, потом освоила бухгалтерский учет, осела в нашем издательстве. За её кокетством скрывался острый ум и недюжинная житейская хватка. Который впрочем, ей совсем не помог в личной жизни. Тридцать два года, ни детей, не семьи. Несколько длительных романов, все неудачные - мужички сбегали, как только Кейтелин заводила разговор о браке.

— Знаешь, Кит, — она придвинулась ближе, её колено коснулось моей ноги под столом. — Ирландки — они как огонь. Если полюбят, то до конца, а если возненавидят — лучше бежать без оглядки.

Я смотрел в её глаза, подведенные теми самыми стрелками, и понимал, что тянуть больше не хочу. Я протянул руку и коснулся её щеки, медленно проводя пальцем по щеке. Кейтелин закрыла глаза и прильнула к моей ладони.

Мы переместились в спальню, где свет луны, пробивающийся сквозь жалюзи, рисовал на полу полосатый узор. Кейтелин медленно развязала пояс халата, и он соскользнул с её плеч, открывая взору её тело в свете свечей, догоравших в гостиной. Она осталась в одном белье — том самом корсете, который создавал её невероятный силуэт.

Я подошел к ней, чувствуя, как колотится сердце. Мои руки легли на её талию, ощущая жесткую ткань утяжки и тепло кожи над ней. Мы начали целоваться — сначала осторожно, пробуя друг друга на вкус, а затем всё более жадно и требовательно. Её губы, лишившиеся блеска, были мягкими и горячими.

Я медленно расстегивал многочисленные крючки на её спине, пока корсет наконец не поддался. Когда её грудь освободилась от оков «пули», она оказалась еще более впечатляющей — полной, тяжелой, с крупными темными ареолами. Я приник к ней губами, чувствуя, как Кейтелин выгибается навстречу, запуская пальцы в мои волосы.

Мы опустились на кровать. Я ласкал её тело, изучая каждый изгиб. Кейтелин отвечала с той страстью, которую обещала за ужином. Её кожа была атласной и пахла ванилью. На тумбочке я заметил заботливо приготовленные презервативы, воспользовался одним. Все это происходило без слов, Китти даже закрыла глаза. Вот как доверяет!

Когда я вошел в неё, она издала протяжный стон, впиваясь ногтями в мои плечи. Мы двигались в такт, теряя связь с реальностью.

В какой-то момент она перехватила инициативу, оседлав меня и откинув голову назад, так что её волосы рассыпались по моей груди. В полумраке её силуэт казался совершенным изваянием. Качающиеся перед лицом крупные груди возбуждали неимоверно! Я любовался ею, чувствуя, как внутри нарастает неодолимая волна. Мы меняли позы, исследуя друг друга, пока не достигли пика в едином, разрывающем сознание порыве.

Позже, когда мы лежали в темноте, тяжело дыша и глядя в потолок, Кейтелин тихо произнесла:

— С днем рождения, Кит. Надеюсь, этот праздник ты запомнишь надолго.

— Сто процентов!

Я поцеловал оба соска на ее грудях. И она опять возбудилась! Вот же секс-бомба… А я все никак не мог отдышаться.

— Скажи, почему ты… обратила на меня внимание? — спросил я, беря паузу

— Ты видел себя в зеркале? — засмеялась Китти — Голубые глаза, широкие плечи, челюсть как у Джона Уйэна. Мы с Доусон сначала подумали, что к нам вообще киноактер заглянул. Они иногда приходят в издательство на фотосессии для журнала. Ты не думал попробовать себя в Голливуде?

— Это мелко — покачал головой я — Мой путь ясен.

— Журнал? Нужна какая-то изюминка. Конкуренция то большая, постоянно запускаются новые издания.

— Поверь, такого еще не было. Все ахнут.

Я притянул её к себе, вдыхая запах её волос. Этот день действительно оказался особенным. Несмотря на тридцать долларов в кармане и туманное будущее моего журнала, в эту минуту я чувствовал себя самым богатым человеком в этом безумном городе.