Ловелас

Глава 13

После церкви, мы решили перекусить. Наступило время ланча, Синклер намекнул Мелвину, что мы не против отведать негритянской еды.

— Точно уверены? — уточнил наш проводник — Потом неделю будете дристать

— Уже питались тут — отмахнулся Берни — Не умерли. Потом редакция за все платит.

— Чеков для бухгалтерии нам тут не дадут — покачала головой Синклер — Я заплачу.

— Ну ладно, раз такие смелые, пойдемте — пожал плечами Мелвин — Есть тут одно местечко…

По дороге Берни привязался к Синклеру на предмет его общения со священником.

— Ну, Фрэнк, — произнес он расстегивая мокрую от пота рубашку на несколько пуговок,. — О чем вы там шептались с пастором? Он выглядел так, будто собирался отлучить тебя от церкви прямо на месте.

Синклер усмехнулся, вытер шею платком. Он тоже страдал от жары. Как и мы все. Разве что Мелвину было все-равно.

— Далби — тертый калач. Он понимает, что пресса — это его единственный мегафон для местной общины. Знаешь, Кит, я думал, он начнет жаловаться на полицейский произвол или на то, что белые не пускают их в приличные школы. Но он сказал другое. Самая страшная опухоль Уоттса — это не сегрегация. Это ром.

— Ром? — удивился я.

— Паленый ром, — мрачно вставил Мелвин, не оборачиваясь. — “Рот-гат”. Его гонят в каждом втором подвале. Для быстроты брожения добавляют медный купорос. Ну и все, что найдут под рукой. Древесный спирт, денатураты. Люди слепнут через неделю, подыхают через месяц.

— Гетто спивается, Кит— подтвердил Синклер — И делает это с бешеной скоростью.

— Плодятся они еще быстрее — отмахнулся циничный фотограф

— И власти штата об этом знают? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Знают? — журналист рассмеялся. — Они аплодируют стоя, прикрыв глаза ладошкой. Пастор Далби прямо сказал: «Для белых парней из мэрии каждый мертвый ниггер в Уоттсе — это сэкономленный цент на пособиях». Зачем тратить пули, когда они сами заливают себе в глотки яд? Гнойник должен лопнуть сам собой. Это тихий геноцид, Кит. Идеальное преступление, потому что жертвы сами платят за свою смерть.

Договорить про беды гетто мы не смогли, Мелвин привел нас к заведению без вывески - облупившаяся краска на двери и запах, который заставил мой желудок сделать сальто. Это не был запах стейков из фешенебельного «Муссо и Франк», напротив которого располагался офис Эсквайера. Это был дух Юга, густой, как патока. Я не удивлюсь, если и тут в подвале гонят рот-гат.

Внутри было темно и почти пусто. Потолочный вентилятор лениво разгонял мух. Мы уселись за липкий стол, и перед нами без лишних слов поставили четыре надтреснутые тарелки с едой. Меню тут не было - ешь, что подали.

— Это «Соул фуд», парни, — пробасил Мелвин, вонзая вилку в нечто серовато-коричневое. — Еда для души. В белых кварталах такое не подают, там слишком брезгливы для настоящей жизни.

На тарелке дымились «читлинс» — свиные потроха, тушенные в каком-то невообразимом рассоле, рядом лежала горка «колард гринс» (листьев горчицы), пропитанных беконом, и кусок золотистого кукурузного хлеба. Но гвоздем программы были жареные свиные уши — хрустящие, истекающие жиром и обсыпанные кайенским перцем. Их подали отдельно. Как и напитки.

Берни с подозрением ткнул вилкой в потроха.

— Мелвин, я, конечно, за правду жизни, но это выглядит так, будто свинью вывернули наизнанку прямо здесь, на столе.

— Ешь, Берни, — усмехнулся Синклер, уже вовсю работая челюстями. — В этом и суть. Негры на плантациях столетия получали те части туши, которые господа выбрасывали собакам. Потроха, копыта, хвосты, уши. Они научились превращать отбросы в деликатес. Это еда выживших.

Я откусил кусок свиного уха. Хрустнуло на зубах, а потом рот обожгло специями так, что я едва не выронил вилку. Ну такое себе…

— Черт, — я потянулся за стаканом ледяного чая, который был приторно сладким, как консервированный сироп. — Это не ланч, это проверка на прочность.

— Вот именно, Кит, — Мелвин посмотрел на меня своими грустными глазами. — Весь Уоттс — это проверка на прочность. Вы, белые, едите свиную вырезку и думаете, что жизнь — это мягкий кусок мраморного мяса. А мы едим то, что требует усилий, чтобы это прожевать.

Берни, преодолев брезгливость, отправил в рот порцию читлинс. Его глаза округлились.

— Знаете... а ведь в этом что-то есть. Очень специфический вкус. Землистый, тяжелый. Синклер, запиши для статьи: «В гетто даже еда имеет вкус борьбы».

— Запишу, — кивнул Фрэнк, вытирая жирные губы салфеткой. — Но посмотри вокруг. Мы здесь единственные белые. Нас не вышвыривают только потому, что Мелвин с нами — журналист понизил голос — Кит, ты заметил, как за соседним столиком парень на нас смотрит? У него в глазах столько «любви», что можно осветить весь Лос-Анджелес.

Я мельком глянул в сторону. Молодой негр в засаленной кепке действительно сверлил нас взглядом.

— Он видит не журналистов, — тихо произнес я, ломая кукурузный хлеб. — Он видит трех бритых, приглаженных чистоплюев, которые вечером уедут в свои домики с газонами. Для него мы — туристы в зоопарке.

— А разве это не так? — Мелвин внезапно перестал улыбаться. — Вы пришли сюда за «жареным» материалом. За снимками хилеров и голых негритянок. Вы едите наши потроха, чтобы потом рассказать об этом за коктейлем в баре «Амбассадор». Но вы никогда не узнаете, каково это — когда эта еда единственная и на следующий ланч бабок уже нет.

В зале повисла тишина. Слышно было только, как скрипит старый вентилятор. Я то как раз очень понимал про “следующий ланч”. Мой финансовый кризис никуда не делся и даже деньги за поход в “гетто” от Синклера не сильно спасали ситуацию.

***

Следующим в нашей программе был визит к негритянскому хилеру. Целитель жил совсем в каких-то трущобах - нам пришлось здорово попетлять по кварталу, прежде чем мы его нашли. Наконец, спустившись в неприметный подвал, мы оказались в своеобразном “приемном” отделении, где сидела целая очередь из пациентов. Мужчины, женщины, дети, старики… Даже какая-то бабка с песелем неясной породы. Похоже, что хилер лечил все и вся. По стенам висели пучки сухой травы, перевязанный черной лентой. Пахли они… странно. У меня даже начала немного кружиться голова.

— Хилер из Гаити — тихо инструктировал нас Мелвин — Его зовут Папа Жак. Говорят, он лечит даже тех, на ком белые врачи поставили крест. Но помните: никакой самодеятельности. Если он почует подвох — мы отсюда не выйдем. У него тут своя «армия» из тех, кому он «помог». Стоит только кликнуть — набегут со всего квартала.

Мелвин перемолвился парой слов с молодым помощником хилера, нас запустили в “кабинет”. Сказали стоять тихо, вдоль стеночки и не отсвечивать.

Атмосфера внутри была гнетущей. Единственное окно было занавешено плотной мешковиной, и свет давали только десятки огарков свечей, расставленных на полу. В центре комнаты, прямо на земляном полу, лежал изможденный чернокожий старик, его ребра выпирали, а дыхание было прерывистым и свистящим.

Воздух был пропитан дымом каких-то трав, от которых еще сильнее начала кружиться голова. Если так пойдет дальше — моя боевая ценность окажется околонулевой.

Папа Жак — огромный косматый старик с дредами и угольно-черной кожей, испещренной шрамами лицом, — сидел на корточках рядом с пациентом. На нем не было рубашки, только поношенные брюки и ожерелье из костей каких-то мелких животных на шее.

Мелвин шагнул вперед, низко поклонился и протянул руку. Я увидел, как между его пальцами блеснули купюры. Хилер принял деньги, не глядя, и кивнул на угол комнаты. Мы забились в тень.

Началось «лечение». Папа Жак начал низко напевать на смеси французского и каких-то гортанных наречий. Он ритмично раскачивался, его руки летали над животом больного. Ритм песнопений ускорялся, свечи начали мерцать. Но не от “магии” - в комнате банально не хватало кислорода. Вот и причина моего головокружения.

В какой-то момент хилер начал впадать в транс, его глаза закатились, обнажив белки. Ну или делать вид, что впал в транс. Тут поди разбери.

Я внимательно следил за каждым его движением. Мой опыт из будущего, насмотренность на всяких Кашпировских и Чумаков, да и просто здравый смысл подсказывали: здесь готовится фокус. И я его увидел.

В какой-то момент Папа Жак накрыл живот пациента широким листом какого-то растения. Его левая рука на мгновение нырнула в складки набедренной повязки. Движение было молниеносным, отточенным годами практики.

— Кх-кх! — вдруг громко и натужно закашлялся Берни. Я улыбнулся про себя. Старый лис! Затвор камеры в его сумке в этот момент наверняка запечатлел самое интересное.

Хилер резко рванул руку вверх. Под ладонью, на коже больного, внезапно проступила кровь. Папа Жак начал буквально «погружать» пальцы в живот пациента. Старик на полу вскрикнул, но не от боли, а от ужаса и экстаза. И вот — финал. С торжествующим воплем гаитянин вытащил из «тела» больного скользкий, окровавленный кусок плоти.

— Тумор! — выкрикнул он. — Злой дух ушел!

Я присмотрелся. Окровавленные потроха… Сердце или печень курицы, спрятанная в ладони и выданная за «опухоль». Классика жанра. В России начала девяностых такие «филиппинские хилеры» и прочие кудесники будут собирать стадионы, высасывая последние деньги из доверчивых граждан, пока не растворятся в тумане вместе с надеждами людей на чудо.

Этот папаша Жак — натуральный убийца, счет жертв которого идет на тысячи. Если он “лечит” опухоли, значит, большая часть среди них злокачественные. Которые имеют тенденцию со временем расти в размерах, раскидывать по телу свои метастазы. На ранней стадии их еще можно вылечить методами официальной медицины. Но стоит затянуть, понадеявшись на вот таких целителей-убийц… У это Жака, зуб даю, огромное кладбище.

Когда мы вышли на свежий воздух, я почувствовал, что мне нужно немедленно вымыть руки, хотя я ни к чему не прикасался.

— Парни, ну вы же понимаете, что это был цирк? — спросил я, глядя на Синклера. — Обычный ловкий фокус с куриными потрохами. Он его даже не резал, там ни шрама не осталось, ни раны, ничего! Кровотечения потом тоже не было. Вытер тряпкой и все.

Берни довольно похлопал по своей сумке и широко улыбнулся:

— Кит, дружище, мне плевать, верит ли он в духов. Главное, что у меня на пленке есть момент, когда его окровавленная рука выходит из-под листа. Для статьи это будет выглядеть как чудо или как величайшее мошенничество века. И то, и другое продается одинаково хорошо.

Фрэнк Синклер зажег сигарету и глубоко затянулся:

— Обман, говоришь? Кит, вся современная медицина — это в какой-то степени жульничество и афера. Ты про талидомид что-нибудь слышал?

— Про что?

— Это новое «чудо-лекарство» от тошноты для беременных, — Фрэнк сплюнул. — Его сейчас пихают везде в Европе и начинают у нас. Только вот есть сведения, которые фармацевтические гиганты прячут под сукно. Тысячи детей рождаются уродцами: без рук, без ног, с ластами вместо конечностей. Официальная наука, Кит, убивает эффективнее, чем старый гаитянин с куриным сердцем. Папа Жак хотя бы дает им надежду, прежде чем они подохнут от паленого рома. А корпорации дают им увечья и называют это «прогрессом».

Мелвин, который всё это время молча курил в стороне, резюмировал:

— В Уоттсе веры нет никому, мистер Миллер. Белым врачам мы не нужны — они ставят на нас опыты или просто игнорируют. Гаитянские хилеры? Я знаю, ниггеров, которых они вытащили с того света. К кому я сам пойду, если тяжело заболею? Ясное дело - к хилеру.

Я посмотрел на ржавую крышу лачуги. Солнце уже садилось, нам предстоял поход в негритянский ночной клуб. Желудок протестующе заурчал и я даже не знал - это от ланча или от страха.

***

Уоттс вечером превращался в иное измерение. Если днем это был просто бедный, перенаселенный район, то после заката он становился густым, липким и опасным, как болото, полное аллигаторов. Фонари горели редко, и их тусклый желтый свет едва пробивал мглу, в которой растворялись тени.

Я чувствовал, как внутри нарастает холодный комок напряжения. Это было не то волнение, которое испытываешь перед важной сделкой, а первобытный инстинкт хищника, почуявшего чужую территорию. Моя рука непроизвольно нащупала в рукаве кистень — поможет ли?

— Клуб называется «Черная Орхидея» — Мелвин опять нас вел по “гетто” какими-то дворами. То и дело на нас выскакивали лающие собаки, мимо пробегали крысы — Место не для слабонервных. Там не любят чужаков, так что держите языки за зубами.

Клуб располагался в подвале бывшего мебельного склада. Снаружи — ни вывесок, ни огней, только массивная стальная дверь и двое огромных негров, чьи плечи, казалось, подпирали козырек здания. “Черные атланты”. Когда мы вышли из машины, их взгляды впились в нас с такой силой, что все замерли.

Наконец, Мелвин пошел вперед. Начался долгий, вязкий разговор на непонятном мне сленге. Охранники разглядывали нас троих — белоснежных пришельцев из другого мира с нескрываемым подозрением. Один из них, с кулаками размером с пивную кегу, шагнул ко мне, обдав запахом дешевого табака и пота.

— Белоснежки решили устроить себе сафари? — пробасил он.

Я не отвел взгляда. В моем прошлом я видел парней и пострашнее, бандитов из 90-х с кастетами и пистолетами, но здесь правила игры были явно иными. Мелвин что-то быстро шепнул главному охраннику, коротко кивнув в мою сторону. Тот внезапно заулыбался, обнажив золотой зуб, и понимающе покивал.

— Ладно, — буркнул гигант. — Проходите. Но чтобы без эксцессов. Посажу вас на втором ярусе, от греха подальше. Сверху и обзор лучше, и никто вас не тронет.

Мы спустились по крутой лестнице. В лицо ударил плотный, как войлок, воздух, пропитанный тягучей мелодией саксофона, парами виски и мускусом. Клуб был устроен оригинально: два яруса. Внизу, в полумраке, бурлила толпа. Сотни черных тел раскачивались в ритме дикого, необузданного бибопа. В центре — круглая сцена с блестящим стальным шестом, уходящим в потолок.

Нас проводили на балкон второго яруса, к столику в самом углу. Отсюда сцена была как на ладони. И то, что я увидел, заставило кровь прилить к лицу. А что так можно!?