Крылья Паргорона

Глава 60 Теперь многое изменится

Перед Башней Боли распахнулся портал. Один за другим из него выходили фархерримы. Их поселение уничтожили почти дочиста, уцелели только ясли, а пространство вокруг настолько перенасытилось скверной, что стало неуютно даже демонам. Проще оказалось переехать в другое место, чем возрождать старое — и такое место у них уже было.

Башня Боли не так уж велика, если смотреть снаружи, но просто громадна изнутри. Она сама как небольшая страна, распределенная между сотнями этажей, и на каждом этаже свой климат, свои ландшафты, своя экосистема.

Это все Дзимвел собирался сохранить. В наследство от Принцессы Тьмы ему достался не только счет и изрядный кусок территории, но и его население — и с ним нужно было что-то решать.

— Значит, ты сын… детеныш Тьянгерии, — сказал он, глядя на тройственных сиамских близнецов, растущих из огромного толстого хвоста.

— Да, — ответили те в унисон. — Мы… жили здесь веками.

Дзимвел поразмыслил. В каком-то смысле именно это существо — наследник Тьянгерии, но оно низший демон и у него непорядок с головой. Такого демолорда совет не утвердит, как никогда бы не утвердил кого-то из тахшуканов Кошленнахтума.

И все же… не убить ли его? На всякий случай.

Нет, это паранойя. Это сделает его жалким. Уподобит Кардашу.

— Ты свободен, — сказал Дзимвел Трем Игрокам. — Оставайся, если хочешь.

— Со мной будут играть? — спросило существо. — Мы знаем очень много игр, но… больше ничего не знаем.

— Думаю, желающие найдутся, — поразмыслив, ответил Дзимвел. — Накормите эту несчастную тварь. Я попозже придумаю ей применение.

— Спасибо, господин, — склонились в поклоне Три Игрока.

Пара Безликих принялась выполнять поручение.

Работа кипела. Кроме роскошного верхнего этажа, Башня плохо подходила именно для жизни. Кассакиджа взялась за создание сквозного портала-лифта и прорубание окон, чтобы обитателям не приходилось бегать туда-сюда по бесконечным лестницам. Каладон занялся строительством и обстановкой домов. Ветцион — сбором и укрощением бесчисленных зверодемонов. Дересса организовала новые ясли, и дети с бесконечным восторгом исследовали те этажи, что были признаны безопасными.

Ао же собрала команду из Марела, Озака, Энеона и еще нескольких самых бравых фархерримов, отправившись на зачистку. Тени Тьянгерии рассеялись с ее смертью, но осталось множество Низших, а также изуродованные Безликие, тахринарии и храки. Они ничем не могут быть полезны, и лучшее, что можно с ними сделать — обратить в условки.

— Вы напрасно отправляете их в Банк Душ, — сказал Агип. — Не лучше ль дать им возможность переродиться?

— Агип, я не настолько щепетильна, — ответила Ао. — Они бы с нами поступили точно так же.

— Очень жаль, — проронил Агип. — Надеюсь, однажды ты прозреешь.

Сам Агип на эту охоту не пошел. У него еще болело бедро, он прихрамывал и наотрез отказывался от помощи Кюрдиги. Рука тоже зажила как-то странно, и Агип все еще не понял, что с ней теперь не так. Он чувствовал себя совершенно иначе — ему было легко и светло.

Друней ходил за отцом по пятам. Он первым делом похвастался, что у него получилось, что он сумел применить благодатный пламень, и отец возрадовался так, что у него засветилось лицо.

Мать и сестра отнеслись к этому спокойнее, но тоже порадовались воссоединению. Хотя мать и не переставала вспоминать, какой у нее был прекрасный дом, и какие там росли прекрасные цветы. Теперь придется обустраивать свою жизнь сначала, а у них даже нет больше Мауры с ее невероятной силой.

Народ поредел, взрослых фархерримов стало заметно меньше. Десятеро погибли в Грибатике, еще полсотни — от рук гохерримов и ларитр, а из Башни Боли не вернулись три апостола. Жена Яноя приняла потерю стоически. А вот муж Мауры не узнал о гибели жены — он и сам пал, защищая ясли.

— Мы можем отвести один этаж под кладбище, — предложила Кюрдига. — Так мы сможем чтить павших. Тут есть этаж-склеп, только надо избавиться от драугов.

— Хорошая идея, — сказал Дзимвел. — Но апостолы… Ветцион, где ты хочешь похоронить Ильтиру?

— Наш грот осквернен, как и все урочище, — хмуро ответил Пастырь. — Она не будет там покоиться. Наш с ней дом постигла та же участь… я не могу даже взять ничего на память.

— Я взял, — робко протянул ему рог Маукл. — Твой волшебный рог.

— Спасибо, — взял его Ветцион. — Я хотел подарить его ей.

— Чтобы она призывала антарнохов? — спросил мальчик.

— Он призывал антарнохов?.. — удивился Ветцион.

Он внимательней изучил резьбу, потом легонько дунул. Вскинул удивленно брови. Он не планировал ничего подобного, но у него, кажется, получился демонический артефакт — и довольно мощный.

Но оживил его этот мальчишка. Своей верой в него, Пастыря.

— Оставь его себе, мальчик, — вернул рог Ветцион.

— Правда⁈ — обрадовался Маукл.

— Пусть он тебе послужит.

Такил в кои-то веки не спал. Во сне за ним придет дракон. Он не собирался прятаться от обещания, но хотел подольше побыть со всеми.

— Такил, ты демон, ты можешь просто… не засыпать, — сказал Рокил, не отходивший от брата ни на шаг. — Наяву он тебя не достанет. Или… хочешь, убежим? Или попросим Дзимвела, он защитит. Он же теперь демолорд, и он нам должен.

— От клятвы он не защитит, — развел руками Такил. — Я же поклялся. Я уже нарушил один раз клятву — и меня посадили в бутылку. Тьянгерия нарушала клятвы — и ее зарезали. Кардаш нарушал клятвы — и где он сейчас?

— Скоро будет здесь, — сказал Дзимвел, который тоже повсюду следовал за Такилом одной из своих семи копий. — С нами. Только ненадолго.

Погибших хоронили всем Народом — на том самом этаже-склепе. Простых фархерримов и апостолов вместе. Собрались все до последнего, пришли даже дети. Кроме Дерессы рядом с ними стояла Мазекресс — своим Ярлыком.

Каладон сотворил для всех именные саркофаги. Их разместили в склепах, вытряхнув оттуда неизвестно чьи древние кости. Ветцион особенно долго стоял у саркофага Ильтиры, и рядом молча замерли два костяных кота.

Дзимвел провел службу. Сегодня он снова стал верховным жрецом.

— Сегодня наш праздник, — говорил он, обводя взглядом сотни лиц. — И траур. Мы победили, и мы добились признания. Наше место под солнцем теперь никто не отнимет. Наши дети будут жить. Мы будем жить. Отныне мы официально аристократы, и у нас те же права, что и у прочей знати Паргорона. Но некоторые из нас заплатили за это высокую цену. Они отдали все. За это мы всегда будем им благодарны. Мало кто знает, сколько сделала для всех нас Ильтира — ведь ее труд должен был оставаться незаметен и покрыт тайной. Без нее мы бы не справились. Маура — щедрейшая и добрейшая сестра. Без ее острого ума и готовности помочь мир стал хуже. Яной оставался верен Паргорону до самого конца. Его самоотверженность была так велика, что даже на пороге смерти он служил общему делу. Все они достойнейшие дети Матери Демонов. Каждый из них — невосполнимая утрата для всех нас.

Затем Дзимвел стал называть другие имена — и про каждого что-то вспоминал. Пока у Пресвитера был Темный Легион, он лично знал и принимал участие в жизни каждого фархеррима. Он сопровождал их всех с самого рождения, и для каждого теперь нашел пару добрых слов. Упомянул даже Ургеная, Диокла и других поврежденных в уме, что погибли, защищая сородичей.

— … Малыши Яния, Нокрион и Нарвел, — наконец произнес он последние имена. — Самые младшие и невинные жертвы агрессии ларитр и их наемников. Будем надеяться, их души ожидает доброе посмертие. Если это возможно.

Агип кивнул. Он понимал, что Дзимвел говорит то, что должно, а не то, что идет от сердца. Но он говорил правильные вещи, и не так уж важно, верит ли он в них сам.

В задних рядах тихо перешептывались Такил, Рокил, Ао и Лахджа. Такила пытались убедить никогда больше не спать — теперь втроем.

— Как?.. — спрашивал он. — Вы что? Я теперь уже не такой плотный, как вы. Вы не заметили⁈

— Нет, — сказала Ао. — По-моему, ты всегда такой был.

Лахджа прищурилась. А ведь и правда, Такил как будто истончился. Стал как Асмодей, только… иначе.

И… и он не отбрасывает тени.

— Ты теперь… демон-дух? — огорчилась она.

— Похоже на то, — вздохнул Такил. — Ну и ладно, это все равно ненадолго.

— Ты можешь просто больше не спать, — повторил Рокил.

— Хорошая мысль, кстати, — сказал сзади Дегатти. — Никогда больше не спи.

Лахджа пихнула его локтями в живот. Вот кто-кто, а Майно Такилу не сочувствовал даже теперь. Лахджа слышала в мыслях мужа затаенное злорадство и даже предвкушение.

Это так низко. Что за мещанская ревность? Он же умрет. Он спас всех нас. Тебя, меня. Остальных.

Спасибо ему. Надеюсь, Дзимвел найдет и для него пару добрых слов.

Лахдже стало немного горько. Конечно, Такил — остолоп, и она сама пару раз всерьез хотела его убить, но смерти он все-таки не заслужил, особенно теперь.

Но Такил пообещал, что не будет спать хотя бы до тех пор, пока они как следует не отметят победу. Пока он не попрощается с Лахджой и ее мужем, которые уже сильно соскучились по дому и собирались завтра покинуть Паргорон. И самое главное — с братом.

Празднество состоялось на следующий день. На одном из самых красивых этажей, где всегда светило солнце, а трава была цвета изумрудов, накрыли огромный стол в форме подковы. Во главе его сидел Дзимвел с женой, рядом апостолы, а дальше остальные фархерримы.

На празднество явились даже те несколько, что жили вне Урочища Теней и не видели нападения на Камтсталь. В том числе Гиздор, приведший двух очаровательных девочек-хальтов, дочерей Совиты. Сама Совита не пришла, но обещала явиться потом, на великое празднество в более широком кругу. Когда Башня Боли будет готова к приему высоких гостей.

Но все равно участвовали не все — Ветцион по-прежнему был в своем бдении на этаже-кладбище. Не выходил из склепа Ильтиры, прощался с супругой.

Он очень тяжело переживал горе потери. Даже думал о том, чтобы покинуть сообщество фархерримов, удалиться куда-нибудь в обитель Мазекресс или даже иной мир.

— Тля, Дзимвел, а он не убьет там себя? — тихо спросил Каладон, сидя за уставленным напитками столом.

— Я не позволю, — ответил Пресвитер. — Один из меня там, неподалеку. Но он не пытается.

О Ветционе беспокоились. И не только потому, что знали его и любили, но и потому, что никто не хотел терять еще апостолов. Их осталось меньше, чем хотелось бы.

— Ильтира, Маура, Яной, — загибала пальцы Кюрдига. — Кардаш. Скоро мы лишимся Такила. Лахджа опять уйдет прислуживать колдуну.

— Очень мило, — сухо сказал Дегатти.

— Ну а что, не так? Сколько нас остается? Дзимвел больше не апостол, он теперь демолорд, а его великое Ме стало… не особо великим. Остается всего семеро. Я, Кассакиджа, Дересса, Ао, Агип, Каладон, Ветцион… и он может нас покинуть. Что-то он там себе надумал…

— Не семеро, больше, — сказал Дзимвел. — Ты забыла Рокила.

— А, в самом деле, — спохватилась Кюрдига. — Я никак не привыкну, извини.

Рокил что-то невнятно буркнул, жуя индюшачью ножку. Он периодически метал взгляды на Такила, словно боясь, что тот испарится прямо сейчас.

— Значит, восемь, — подытожила Кюрдига.

— Да, всего восемь… — с затаенной горечью сказал Загак. — Так мало…

— В самом деле, — поднял кубок Дзимвел. — Народ, слушай меня.

Все за длинным-длинным столом оторвались от еды и питья, подняв взгляды на Дзимвела. И он вдруг странно себя ощутил.

Он вспомнил свой последний день в мире смертных. Как он точно так же пировал с этими же самыми демонами… только тогда они еще были людьми. Будущими жертвами для Матери Демонов.

Вспомнил, как сидел на возвышении, глядя на них сверху вниз. Как смотрел на пирующих, сам вкушая только простой рис и воду.

Пресвитер Храма — и жертвы, которых он готовил на заклание.

С тех пор минуло двадцать лет — и вот он снова пирует среди них. Несоизмеримо выше, чем тогда, но вместе с тем — гораздо ближе к ним.

Он обводил взглядом лица. Те, что были и есть — и много новых. А некоторые теперь остались лишь в памяти.

Паргорон… он будет наш. Мой и ваш.

Так Дзимвел хотел сказать, но передумал. Для этого еще не пришло время. Сейчас он сказал другое, не обращая внимания на хищно ухмыльнувшегося Загака:

— Матерь Демонов создавала двенадцать апостолов… плюс одну сверху. Мы понесли невосполнимые потери и нас стало меньше. Но это ненадолго. Когда я войду в достаточную силу, я наделю великими Ме новых апостолов.

Воцарилась тишина. Все взгляды обратились к Дзимвелу, все слушали его, не веря своим ушам. Он в самом деле сказал то, что сказал?

— Я клянусь Центральным Огнем, — произнес Дзимвел. — Я создам личный фонд для возвышения новых апостолов. Каждая третья из полученных мною условок пойдет на создание великих Ме для… апологетов. Кандидатов в апостолы.

Сидящие подле него бушучки — жена и бухгалтер, состроили такие рожи, будто их пырнули ножами. Зато фархерримы оживились, загомонили и уже стали обсуждать, кто из них более достоин, чтобы войти в число апологетов. Назывались имена Марела, Озака, Энеона, кто-то выкрикнул имя мальчишки Друнея, что тоже овладел священным пламенем…

— Ахвеном, тебя точно включат в список! — возбужденно воскликнула Энея. — Ты герой!

Загак, взглянув на этого героя, с трудом сохранил спокойное лицо, с трудом удержался от смеха. Но все остальные всерьез задумались, кто же из юношей проявил себя достойнее — Друней или Ахвеном? Они так рьяно принялись это обсуждать, что Друнею стало неловко, а Ахвеном снисходительно глянул на него и похлопал по плечу.

— Не торопитесь, сейчас все равно свободных средств для этого нет, — сказал Дзимвел. — На данный момент у меня один и две сотых процента капитала Банка Душ. Великое Ме уровня апостольских стоит три сотых процента. Это очень много.

— Мы поможем тебе, Пресвитер! — крикнула какая-то девушка. — Давайте продвигать своего демолорда!

Дзимвел иронично посмотрел на молодую фархерримку, в ауре которой проступала истинная бушукская суть. Став демолордом, он начал без труда видеть Арнаху под любой маскировкой.

Но остальные восприняли предложение с воодушевлением.

— В самом деле, — набил трубку Каладон, жестом попросив у Дегатти огонька. — Нам нужно продвигать не только апостолов, но и нашего демолорда. Сейчас он, возможно, слабейший из всех… извини, Дзимвел… эм… мой госпо… повелитель?..

— Просто Дзимвел, — мотнул головой Пресвитер. — Ты мой брат.

— М-да. У Принцессы Тьмы и так было очень мало, а еще сколько ушло на подарки, взятки, пошлины… ремонт Башни, во сколько он тебе обошелся?

— Неважно, — молвил Дзимвел.

— В общем, ярыть как много стартовых расходов. И если вдруг завтра опять возникнут большие расходы… Пресвитер может скатиться ниже черты, — рассуждал Каладон. — Другие демолорды берут со своих подданных налог в пользу себя. Чтобы представлять их интересы, имея в совете больший вес. Десятина — стандартный процент.

Конечно, когда речь зашла о налогах, энтузиазма поубавилось. Но Пресвитер только-только спас их всех от неминуемой смерти. Он проявил удивительную прозорливость, протащив свой план и завоевав для фархерримов место среди аристократии.

И он теперь новый король демонов — не с номинальной властью, как у смертных, а вполне реальным личным могуществом. Он может просто приказать — и им придется подчиниться.

Одним словом, возражений не последовало.

Майно Дегатти смотрел на это со смешанными чувствами. Ведь эти существа теперь займутся тем же, чем занимаются все демоны. Их капиталы, которые они с таким жаром тут обсуждают — это души.

И он своими руками возвел одного из них на престол.

Да, Дзимвел всяко лучше Тьянгерии. По меркам демонов он, да и весь его народ — очень приличные ребята. Меньшее зло, можно сказать. И Дегатти даже сумел протолкнуть в их кодекс очень серьезные ограничения. Зная Агипа, можно быть уверенным — он проследит, чтобы их соблюдали.

Но все равно… чувства смешанные. Правильно ли он поступил?

— Пресвитер, ты обещал мне еще кое-что, — негромко сказал Дегатти, подходя к Дзимвелу.

— Конечно, — ответил тот. — Будем рады увидеть тебя в своих рядах. Как полноценного члена семьи. Я уже договорился с Матерью. Она рада будет переродить тебя в фархеррима.

— Что?.. — выронил трубку Дегатти. — Условие было не таким!

— Ты просил бессмертия. Ты его получишь. Это самый чистый и надежный способ, не имеющий недостатков. А Такил позаботится, чтобы все прошло гладко.

— Ой уж я позабочусь, — сумрачно пообещал Такил, подходя к этим двоим.

Он ел дыню, хлюпая соком.

Дегатти посмотрел на черноволосого и рыжего демонов. Он хотел напомнить, что Такил не сегодня-завтра будет сожран, а в бодрствующем состоянии он никого через перерождение провести не сможет. Но потом понял, что это бессмысленно — Дзимвел просто дает понять, что за вероломство заплатит вероломством.

— Ладно, я понял, — сказал волшебник, поднимая трубку. — Что ж. Кажется, мы загостились, пора домой, а то к Доброму Дню опоздаем. Лахджа, как ты?

— Нормально, — ответила его жена, тоже лопая дыню.

— Ты же не настоящие руки используешь? — беспокойно уточнил Дегатти. — У тебя разрезы прямо на сгибе.

— Нет! — демонстративно помахала тремя лишними парами рук Лахджа.

Настоящие руки она держала вытянутыми и перебинтованными, чтобы рубцы заживали естественным образом и впоследствии не стягивали ей кожу. Они не должны быть большими — Шпилька очень тонкая, и Лахджу порезало даже не ее гранью, а… будто порывом ветра, от нее исходившим.

Но это все равно считается, так что шрамы навсегда. Очень тонкие, но они теперь до конца жизни.

Метка Клюзерштатена.

Гондон.

— Мы понимаем, что вы торопитесь, — сказал Дзимвел с легкой иронией, но дружелюбно. — Мое предложение не имеет срока давности, мэтр Дегатти. Когда смерть начнет дышать тебе в затылок, волосы начнут седеть, зубы покидать десны, а колени — предсказывать погоду без всякой магии… возвращайся. Мы будем рады видеть тебя в своих рядах… Доминатор. И ты, Отшельница… тебя здесь всегда ждут. За вашу помощь мы всегда будем благодарны. В случае нужды — обращайтесь к нам, мы поможем. А если все-таки передумаешь… — он снова взглянул на Дегатти, — … нам пригодится волшебник. Пусть и вероломный.

— Ну, до Кардаша ему далеко, — хмыкнула Ао. — В плане вероломства. Кстати, как он там?

— Я бы тоже хотел с ним пообщаться, — подал голос Ветцион, незаметно присоединившийся к празднеству и какое-то время молча слушавший.

— Да, давай его сюда, Игуменья, — сказал Каладон, создавая себе кованые сапоги с шипами. — Забьем его ногами. Давно хотел.

— Он мой, — сверкнул глазами Ветцион.

Никто не стал оспаривать право Ветциона на месть.

Дзимвел задумался на секунду, стоит ли освобождать Кардаша прямо здесь, посреди празднества, но потом решил, что так даже лучше. Пусть его осудит весь Народ, частью которого он быть не пожелал. Пусть он увидит, чего лишился. Увидит триумф, который отказался разделить.

Он мог бы сидеть здесь, по правую руку от Дзимвела, пировать и веселиться с остальными. Думать о том, какое великое будущее их всех ожидает. Купаться в обожании своих подданных. Заслужить признательность своего владыки.

Вместо этого его ждет показательный суд, а потом позорная казнь.

Загак слушал эти мысли, и его лицо все сильнее горело торжеством. Он бы даже сам предложил услуги палача, но это право всецело принадлежало Ветциону.

— Минуточку, — сказала Дересса. — Есть вероятность, что все это время он не сидел сложа руки и готовил себя к встрече с нами.

— Я осторожно, — сказала Кассакиджа. — Я выверну Клетку так, чтобы остался барьер. И думаю, при демолорде он мало что сможет сделать…

Воздух замерцал, загустел до полной черноты, а потом в нем распахнулось окно. Из него посыпались какие-то предметы, сухие листья, несколько трупов разной степени разложения… и больше ничего.

— Паргороново пламя, мы за столом, вообще-то, — сказала Кюрдига, отставляя тарелку с бараньими котлетами. — Где Кардаш-то?

Кассакиджа изумленно смотрела на исторгнутое Клеткой. Она даже подошла ближе и заглянула внутрь, словно ожидая увидеть Кардаша, уцепившегося руками и ногами за стенки. Но в ее малом личном анклаве было совершенно пусто.

Она обернулась и растерянно развела руками.

— Он…

— Мы видим, — сказал Дзимвел. — Что ж, он и впрямь великий тавматург. Но ему это не поможет.

— А это не ты ли… — медленно, со злостью спросил Ветцион, глядя на Кассакиджу. — Не ты ли… своего…

— Нет, — гневно отчеканила Игуменья.

— Это не она, — поспешно произнес Загак.

Ветцион еще мгновение смотрел исподлобья, а потом выдохнул и пообещал:

— Я выслежу его.

В его глазах полыхала такая ненависть, что воздух задрожал от скверны, а трава вокруг пожухла. Яства на столе стали покрываться плесенью, и Кюрдига закатила глаза. Такое со всеми ними происходило в худшие минуты.

— Замените блюда, — распорядился Дзимвел. — Ветцион, возьми себя в руки. Он от нас не уйдет, и он будет страдать. Но сейчас… давайте прощаться с теми, кто нас покинет.

Такил покинул празднество первым. Незаметно даже от брата. Он просто вдруг почувствовал… присутствие. Та сущность, что являлась ему в облике дракона, пришла стребовать долг — и Такил не собирался от него бегать.

— Я не знал, что ты бог, — сказал он, шагая по лестнице, которая удлинялась все больше, уходила все дальше, пока башня вокруг превращалась в звездное небо. — Но теперь все понятно. Я же король сновидений, и то у меня не получалось. А кто выше королей? Только боги.

— Король, — усмехнулся дракон, шагающий рядом в облике мудреца-звездочета, и лишь его усы остались драконьими. — Ты сам себя им назначил, горделивое создание.

— Так и становятся королями, — улыбнулся Такил. — Тем более во сне.

Он обвел взглядом бесконечное пространство, усыпанное огнями. Они уже покинули Паргорон, и стояли в пустоте, в космической ледяной синеве. Такил в последний раз вдохнул полной грудью, хотя воздуха вокруг и не было.

Все было сном. Вся его жизнь.

— Тебе будет неудобно есть меня в облике старикашки, — сказал он, глядя на дракона сверху вниз. — Это подзатянется, мне будет больно. Не мог бы ты, знаешь… стать покрупнее… и одним махом?..

— Я не собираюсь тебя есть, — ответил Якулянг. — Вовсе нет. На самом деле мне ничего от тебя не нужно.

— Но я же согласился тебе все отдать, — растерялся Такил.

— И поэтому я тебе помог. Раз ты, демон, исчадие Тьмы, пошел на такую жертву — твои друзья достойны спасения. Но я ничего у тебя не заберу. Напротив — дам кое-что. Только потом. Когда ты будешь готов. Сейчас ты слишком… горделив. Бываешь жесток. Не можешь совладать с низменными желаниями. Моя Эмблема не может быть такой.

— Что такое Эмблема? — не понял Такил.

— И невежественный, к тому же. Ты не умеешь читать. Смири гордыню, пойди к Дерессе — пусть учит тебя вместе с малышами.

— Я не малыш! — отвел взгляд Такил. — Я апостол! Если я буду сидеть рядом с пятилетними… Ты бог! Научи меня читать, раз тебе это так надо!

Дракон в облике звездочета затрясся от смеха. Он посмотрел на Такила так, что тот почувствовал себя прозрачным, и сказал, растворяясь в воздухе:

— Ты слышал меня, Сомнамбула. Не перечь своему богу.

— Ладно, — тихонько ответил Такил, оставаясь один в мире снов.

А потом он открыл глаза — и снова оказался на лестнице, и снизу доносился шум пиршества. Пару минут он стоял, глупо улыбаясь, а потом быстро зашагал обратно. Надо найти брата… и Дзимвела… и Лахджу, если она еще не ушла…

Они просто не поверят!

Загак немного нервно озирался. Его глаз здесь не было. Он вообще очень осторожно стал использовать Тысячеглазого Соглядатая после всего, что случилось. Даже подумывал избавиться от этого проклятого Ме. Преподнести его, скажем, в дар Мистлето, и пусть себе Лиу Тайн целыми днями таращится на недра Центрального Огня.

— Проходи, Загак, — услышал он.

Загак вошел, с любопытством осматриваясь. Каждый из апостолов уже застолбил за собой один из этажей, оформляя его по своему вкусу. Дзимвел же сразу заявил права на пентхаус.

Четыреста двенадцатый этаж, которого нет на карте Башни.

Здесь уже все стало по-другому. Если раньше это место отображало личность Тьянгерии, то теперь тут во всем был сплошной Дзимвел… и немного Арнахи. Во всем сквозила тяга к порядку, даже некоторый педантизм. Чем-то стало похоже на учреждения ларитр — но без их атмосферы тоскливой безнадежности.

— Мне этажа, как я понимаю, не достанется?.. — с некоторым упреком спросил Загак.

— Ты не в том положении, чтобы озвучивать претензии, — произнес Дзимвел, не отрываясь от работы.

Он подписывал какие-то договоры. Письмена загорались и вспыхивали, едва он ставил печать, и бумаги сразу пропадали. Перо Дзимвел макал не в чернильницу, а в собственную артерию — на левой руке виднелся аккуратный разрез.

— Я произнесу здесь то, чего не стал говорить там, внизу, — сказал Дзимвел. — Яной по прозвищу Анахорет покинул нас — но с нами осталось его Ме. Яной избрал своим преемником Загака по прозвищу… Угодник.

— Уго… да, — замялся Загак. — Это я.

Другие варианты, пришедшие на ум Дзимвелу, Загаку не понравились. Предатель, например. Отступник. Еретик. Слишком много негативных коннотаций.

Но Дзимвел пощадил его, дав куда более ироническое прозвище.

— Я подтверждаю волеизъявление Яноя, — произнес он. — Отныне ты апостол. Но апостол тайный. Для всех остальных ты по-прежнему просто Загак. Все знают о твоем Тысячеглазом Соглядатае, но никто, кроме апостолов, не должен знать о Чтении Мыслей. Так и должно оставаться. От этого зависят не только наши с тобой успехи, но и твое выживание. Я ясно выражаюсь?

— Предельно ясно, мой господин, — ответил Загак, слыша в мыслях Дзимвела в точности то же, что тот произносил вслух.

— Ты будешь делать все то же самое, что делал прежде, — сказал Пресвитер. — Клубящийся Сумрак должна думать, что ты искренне старался исполнить ее приказ, и только внешние обстоятельства помешали ее планам.

— Мне придется докладывать ей о тебе, — сказал Загак. — Она должна думать, что я шпионю за тобой в ее пользу.

— Само собой. Докладывай ей все, что знаешь. Мне нечего скрывать от Клубящегося Сумрака.

Загак кивнул. Теперь Дзимвелу еще важнее знать о планах Лиу Тайн. Она теперь глава Паргорона — и она по-прежнему враждебна к фархерримам. У них пока нет четко выраженной ниши, как у остальных шести аристократических народов, но они явно не претендуют ни на Банк Душ, ни на гхьеты, ни на кэ-сеть, а в Школе Молодых и легионах им будут только рады.

Но ларитры… ларитры чувствуют угрозу. Особенно теперь, после победы Дзимвела и той роли, которую он сыграл в войне с Грибатикой.

— Я… буду делать все, что потребуется, — вкрадчиво сказал Загак. — И я буду очень недовольным тем, что меня не повышают до апостола, хотя я был со всеми в Башне Боли. Я буду очень убедительно проклинать тебя и сокрушаться, что не сумел остаться последним фархерримом, как предлагала Сумрак. Но… я прошу помнить, что я все-таки не использовал печать. Я выбрал тебя, Дзимвел, хотя думал, что меня это убьет.

Дзимвел ничего не сказал, но подумал, что это слабый довод в пользу чистых намерений Загака, потому что он просто не поверил, что Лиу Тайн выполнит обещанное, и решил поставить на Дзимвела. Вдруг тот бы что-нибудь да придумал помимо варианта, при котором Загак до конца жизни остается в башне?

— Ну да, но ведь я все равно выбрал тебя, — сказал Загак. — Это чего-то да значит.

Дзимвелу не нужно было читать мысли, чтобы понять, на что Загак намекает. Фонд по созданию новых апостолов. Тысячеглазый Соглядатай вполне потянет где-то на треть апостольства, если не на половину. Так что «возвысить» Загака будет дешевле всего.

— Тебе мало наследства Яноя? — спросил Дзимвел. — Твое предательство не повредило делу, но все равно таковым остается, хотя ты в последний момент и переметнулся обратно.

И однако… в его мыслях мелькнуло, что Загак, при всей его ненадежности и других скверных качествах — очень полезный и неглупый помощник. Загак отчетливо услышал, что Дзимвел его ценит.

— Я буду верно тебе служить, — пообещал Угодник. — Но я бы все-таки хотел что-нибудь в качестве поощрения…

— Хорошо, я дарую тебе Ме. Раз уж ты так страстно этого хочешь.

И прежде, чем Загак успел услышать в мыслях Дзимвела, что это означает на самом деле, тот уже оказался рядом — и коснулся лба Угодника. Коснулся почти ласково, словно благословляя… и Загак с холодом ощутил, что Ме у него стало три.

Но третье… оно не было чем-то полезным. Оно было… ограничительным. Загак вдруг понял, что слышит теперь не все мысли Дзимвела, а только те, что на поверхности. Те, что тот не считает нужным скрывать.

И, кажется, это не все его свойства…

— Я сохранил тебе жизнь и даже возвел в апостолы, — скучным голосом произнес Дзимвел. — Но веры тебе нет. Я накладываю на тебя печать, которая не даст предать нас снова. Она останется с тобой, пока ты не докажешь, что теперь достоин доверия. Ты меня понял, Угодник?

Загак почувствовал, как голову сдавливает невидимый обруч. Это было похоже на печать Лиу Тайн, только не в руке, а… куда глубже. Дзимвел стоял над ним и смотрел ледяными глазами, а Загак под этим взглядом рухнул на колени. Воля демолорда придавила его невыносимым бременем, и Загак прохрипел:

— Я понял… Пресвитер…

Каладон размышлял на своем новом этаже. Этаж был окиренный, как все, что Каладон делал. Он заявил права на сокровищницу, хотя склад ему тоже понравился. Но в сокровищнице было больше ценного, и ее было проще реорганизовать. Он припугнул мимиков, провел каталогизацию и часть сокровищ использовал для оформления этажа.

Теперь тут был полный порядок. Колонны, множество комнат и залов, покоев и кладовых. На стенах картины, повсюду статуи и другие произведения искусства.

Оружейная — отдельная гордость, туда Каладон сложил всю свою коллекцию.

Пожалуй, стоит добавить окон. И, возможно, сделать потолок зеркальным. Жены хотят еще и зелени, привыкли к джунглям… но тут вся башня уже зеленая. Пусть хоть один этаж будет использоваться по делу.

И сейчас Каладону было не до этого. Голова болела о другом. О гораздо более важной вещи.

Выбор третьей жены — это дело серьезное. Каладон долго думал, чем вознаградить себя за удачную эскападу в Башне Боли, и в конце концов определился. Теперь он сидел перед длинным списком, полным имен и цифр.

— Та-а-ак… муж Отшельницы не погиб, — вычеркнул он первое имя. — А когда погибнет… Такил обидится.

На втором месте стояла Ванса, которая сейчас выбирает место для купальни. Ей скоро рожать, Каладон в пятый раз станет отцом. Как раз пригодится помощь по хозяйству.

А на третьем месте… о-ля-ля. А кто у нас веселая вдова? А Нуклея, наконец-то. Яной же погиб.

— Ради тебя, брат, — стукнул себя в грудь Каладон. — Я позабочусь о твоих детях. И о твоей сисястой женушке.

Он разгладил список и бережно убрал в несгораемый шкаф, где хранил самые ценные свои изделия. Порылся там, выбрал изумрудный перстень, подходящий к глазам Нуклеи, и пошел делать предложение.

Матерь Демонов была там же, где и всегда. Посреди Туманного Днища возвышался алый мясной холм, и рядом с ним сегодня стоял другой демолорд. Самый молодой из всех.

— Матерь, ты не во всем была со мной искренна, — задумчиво произнес Дзимвел. — Не всегда. Теперь я это вижу.

— Ты должен был почувствовать это, став демолордом, — согласилась Мазекресс.

— И ты знала, что я все пойму.

— Конечно, знала. Это все было неизбежно. Но куда важнее было помочь тебе пройти этот путь.

— Ты не боялась, что я стану твоим врагом, поняв, что все это время был твоей марионеткой?

— Это не очень характерно для тебя, — сказала Мазекресс. — Подобного рода злопамятность. Ты даже Кардашу до последнего давал шансы.

— Именно потому, что ты внесла в меня… это, — постучал по виску Дзимвел. — В противном случае я бы поступил в соответствии со здравым смыслом. Убил бы его давным-давно. Нашел бы способ обойти клятву. Ты отговаривала меня, когда я сомневался. Теперь мертвы Яной и Ильтира. Это ты убила их.

— Ты печалишься по Яною? Но он желал твоей смерти.

— Он был крайне полезен, у него были лучшие побуждения, и неважно, чего он желал, пока я контролировал ситуацию. Ты выбила у меня почву из-под ног, породив Кардаша — и теперь Яной мертв. Как и Ильтира. Я обещал, что она станет демолордом — теперь она на Кровавом Пляже.

— Жизнь — сложная штука, сын. Есть много вещей, о которых ты не знаешь, и о которых я не могу тебе рассказать. Я не могла отказаться от создания Кардаша, но постаралась сковать его тем же, что и всех.

— Всех, — повторил Дзимвел. — Все-таки всех. Теперь ты это признаешь.

— Это было необходимо. Иначе вы не стали бы Народом. Вы стали бы типичными демонами. Разобщенными, циничными, эгоистичными. Думающими только о себе. И вы проиграли бы так же, как все ваши предшественники. Паргорон растворил бы вас поодиночке. Как всех прочих.

— Ты должна была понимать, что рано или поздно мы обо всем узнаем.

— Я все понимала. Но я решила, что лучше уж пусть мои дети ненавидят меня — но будут жить. Я и прежде пыталась вкладывать различные директивы, но… неудачно. Сколько раз я скорбела, в очередной раз потеряв своих детей. Ты вменяешь мне утрату брата и сестры — а я просто посчитала это потерями, с которыми могу смириться, если вы достигнете успеха. Ведь их было столько, что ни одно сердце бы не выдержало. Даже сердце бога.

— Почему ты никогда не вступалась за своих детей? — тихо спросил Дзимвел.

— Ты сам знаешь причины. Много тысяч лет назад я поклялась, что не стану защищать их от других демонов. Иначе от меня бы избавились давным-давно. Демолорды страшатся меня и того, что я могу исторгнуть. У всех порожденных мною демонов есть связь со мной, и прежде всего они преданы мне. Поэтому мне позволяют порождать только низших — ведь с ними куда как проще справиться в случае чего. Но раньше… раньше я все же вступалась за своих детей. Я помогала им… защищала… и из-за этого их убивали еще быстрее. А помогая им, я сильнее к ним привязывалась — и моя боль становилась нестерпимой. Поэтому со временем я стала… отчуждаться. Все сильнее и сильнее. Вы были моей последней попыткой. Я вложила в вас гораздо больше, чем во всех предыдущих, но если бы неудачу потерпели и вы… я бы сдалась.

Дзимвел молчал. Вот как. Мазекресс порождала их в отчаянии, уже погрузившись в тоску. Вот почему она так много потратила на апостолов — да и на прочих немало.

Они — ее Великий Труд. Она пошла ва-банк, воплотив в них свои мечты. Но осторожно — так, чтобы их достоинства не стали очевидны с порога. Чтобы они не напугали Паргорон, едва появившись на свет.

— Подобно драконам, вы будете совершенствоваться с возрастом, — сказала Мазекресс. — Вы получили все лучшее от предыдущих моих детей… от меня самой… и от вашего отца.

— Оргротора, — кивнул Дзимвел.

— Ты знаешь. Это хорошо. Услышал от Янгфанхофена?.. Хотя не говори, если так.

— Не от него. Но я никому не рассказывал и не расскажу — это твой секрет, а не мой.

— Это больше не секрет, — раздался другой голос. — Мы наконец-то достигли успеха. Древнейший, как я устал…

Дзимвел повернул голову. Из хобота Мазекресс медленно выплывал… сначала ему показалось, что это гхьетшедарий. Юноша удивительной красоты… или девица… сложно сказать с уверенностью. Он напоминал Гиздора… и Отшельницу… и от него исходила аура первоначального Органа.

Дзимвела охватил невольный пиетет, но он тут же его подавил. Он теперь такой же демолорд, как и… а это существо вообще демолорд?.. У него ведь, кажется, нет счета в Банке Душ, пусть он и частичка Древнейшего.

— Мальчишка в чем-то прав, — произнес Оргротор. — Постоянно сама себе палки в колеса вставляешь. Не держи обид на мать, Дзимвел. Мы уже очень-очень стары. Это накладывает отпечаток на то, как мы мыслим. Иногда — до обидного чуждо. Это не значит, что вы не имели значения — просто мы слишком привыкли к потерям и работали уже на финальный результат.

— Тем более, что в этот раз все было по-особенному, — тихо сказала Мазекресс, воплощаясь рядом Ярлыком.

Дзимвел понял, о чем она. Но о сути Древнейшего не заговорил и в этот раз. Это тоже не его секрет. И это слишком опасное знание.

— По-особенному? — тем не менее спросил он, поскольку задать этот вопрос было логичным.

— Да, — ответил Оргротор. — В этот раз мы сделали вас из смертных. Это было хорошим решением. Древнейший был человеком. И я подумал — почему бы не взять немного того, что сродни ему, но не он? Мы пытались делать так с Жертвенными — и почти достигли успеха, но… перегрузили их директивами. Они стали чересчур… самоотверженными.

— Директивами, — бесцветным голосом повторил Дзимвел.

— Вы не лишены свободы воли, не волнуйся, — сказала Мазекресс. — Мы внесли лишь несколько сильных инстинктов… их можно даже свести к одному.

— Очень простому, — усмехнулся Оргротор. — Зову крови.

— Мы просто не хотели, чтобы с вами вышло, как с гхьетшедариями, — мягко улыбнулась Мазекресс.

— Да, на заре времен я пытался создать идеальных существ, но переусердствовал и даже ошибся кое в чем, — печально усмехнулся Оргротор. — Видишь ли, первое поколение желательно делать разумным — и уже с каким-то жизненным опытом. С ними я хотел добиться этого искусственно — но в итоге омрачил бедному народу материнство.

— Младенцы, которые с рождения обретают всезнание, — вздохнула Мазекресс. — Лишенные детства, узники слабых и беспомощных тел, которые сразу преисполняются злобы на мир. Неспособные учиться и ценить новые дары жизни, как это положено тем, кто растет естественным образом.

— Ай, — брюзгливо произнес Оргротор. — Хва-тит. Все равно вышло хорошо. А эти их подправят. Да?..

Дзимвел понял, что этот спор длился тысячелетиями.

А еще он понял, что хальты неспроста так мало отличаются от фархерримов. Вот оно что.

А еще он понял, что теперь может избавиться от внушенной ему директивы любить Матерь и сородичей. Достаточно пожелать — и навязанные чувства исчезнут.

Но он не стал этого делать. Прежде он никогда ничего подобного не испытывал — даже в смертной жизни. Отец, принесший в жертву часть души сына, лишил его не только здоровья, но и способности любить. Потому Дзимвел сосредоточился на удовлетворении своих амбиций. На жажде власти. Контроля. Приятном чувстве превосходства.

Он и сейчас таков. На какое-то время его амбиции удовлетворены, но они подобны вечно голодным мастам. Очень скоро им снова станет мало.

Но оказалось приятно иметь что-то и кроме них. Все обрело больше смысла. Мотивации стали сильнее, цели — глубже, мышление — шире.

Значит, так это чувствуют… может, не демоны, но обычные люди.

Что, если он откажется, и мир снова сузится до Дзимвела и лестницы, по которой он идет вверх, неизвестно куда? Он будет на ней один — и сверху тоже не будет никого. Ни родных, ни друзей.

Он перестанут иметь значение.

— Ты стал понимать, сын, да? — участливо спросила Мазекресс. — Это не кандалы. Просто это все, что я могла для вас сделать, чтобы немного приблизить к Древнейшему. Оставить вам то немногое, в чем смертные нас превосходят.

Дзимвел задумался, что теперь будет делать Оргротор. Он вышел, но мир так изменился с тех пор, как он… исчез. Он не демолорд, он не был участником великого раздела. Может, остальные скинутся в его пользу? Или Мазекресс разделит с ним счет? Или он останется единственным первородным Органом без демолордской доли?

— Теперь многое изменится, — сказал Дзимвел.

Агип закончил работу и взглянул на дело рук своих. Меч Низвергатель Жадных сиял прежним светом. Закаленный в демоническом пламени и очищенный в священном, он снова лежал в деснице Агипа.

Но теперь это уже другой меч. Никакая сила не соединила бы вновь то, что рассек адамант. Агип расплавил обломки и выковал из них новый клинок. Иной. Перерожденный.

— Теперь ты будешь зваться Катарсис, — произнес Агип.

Эхо разнеслось по громадному пустому залу. Меч отозвался на новое имя, вспыхнув тем же светом, которым сиял сейчас сам Агип. Клинок признал хозяина.

Агип трудился на четыреста первом этаже, который прежде занимал аз-Забания, пламенный ангел Джанны. После гибели Тьянгерии тот освободился от оков, и Дзимвел выпустил его, принеся извинения от лица Паргорона. Но сам этаж по-прежнему аж светился от благодати, и остальным демонам было трудно на него даже зайти.

Но не Агипу. Именно этот этаж он объявил своим и собирался создать здесь школу особого рода. Кассакиджа прорубила тут огромные панорамные окна, и весь этаж залил свет Центрального Огня. Агип словно смотрел прямо на Мистлето.

Ревнитель сомкнул очи. Опустился на колени, положив на них все еще раскаленный Катарсис, и устремил взор внутрь себя.

Там многое изменилось. Разница с прежним Агипом значительна, если не сказать — фундаментальна. У него наконец появилось время разобраться в себе, и он осознал, что стал совсем другим.

В первую очередь эта рука, конечно. Сгоревшая в его собственном священном пламени — и возродившаяся, как феникс из пепла. Она не изменилась внешне, но стала совсем другой.

В тот самый миг он чувствовал, как она сгорела — та, старая рука. Рассыпалась пеплом, как брошенная в камин сухая змеиная кожа.

И в то же время рука осталась на своем месте. Другая. Даже цвет шкуры стал немного другим. Чуть иного оттенка. Она словно… сияла изнутри и переливалась снаружи, но видно это было лишь на мгновение. Когда взгляд на ней еще не задержался.

И она была чиста. Ни следа скверны. Она перестала быть рукой демона.

И это могло в любой момент захватить его всего. Распространиться по всему телу.

Агип осознал, что может перестать быть демоном — стоит только пожелать. Достаточно отдаться священному огню и сбросить грязь этого мира. Сжечь скверну в самом себе, очиститься и вознестись.

Легкое усилие — и он Светоносный.

— Па-а-ап, ты там?.. — донесся голос Риноры. — Я не могу войти на этаж, он жжется! Друней с тобой?

— Нет, — ответил Агип.

Снова разнеслось эхо по громадному пустому залу. Агип разомкнул очи и велел этажу смягчить дух благодати. Заключил ту в стены, «очистив» воздух.

— Входи, — сказал он.

Дочь влетела не сразу — сначала попробовала рукой, словно слишком холодную воду. Потом несмело вошла, жмурясь и вжимая голову в плечи. Агип редко видел Ринору такой робкой и невольно улыбнулся.

— Ты… теперь уйдешь? — спросила она, глядя на его руку.

— Возможно, — ответил Агип. — Я не решил.

— Угу, — покривилась Ринора. — Так сложно выбрать, да? Мы или любимая Солара. Будешь там в красивых сияющих доспехах…

— Я и тут в красивых сияющих доспехах, — снова невольно улыбнулся Агип.

— Будешь нас карать… за плохое поведение… больше никаких подзатыльников, да? Сразу голову долой? У тебя теперь и меч есть… бошки нам рубить.

С этими словами Ринора вскинула подбородок и сжала кулаки, словно ожидая, что отец на нее нападет.

В этот момент она стала особенно похожа на него.

— Ринора, зачем ты так? — спросил Агип. — Ты знаешь, что я вас люблю.

— Угу… а если я сделаю что-то не то?

Агип не ответил. Вопрос и правда был серьезный. Что со всем этим делать?

Он был так молод и непримирим, когда родилась Ринора. Когда он впервые взял ее в руки, то увидел не столько свою дочь, сколько нового монстра, которого сам нечаянно и породил. И одновременно вызов.

В нем тогда загорелось желание выжечь из нее эту скверну. Исправить ее. Переделать и дисциплинировать. Очистить и возвысить.

Только он упустил из виду то, каким чудовищем стал сам — и что это значило для маленькой Риноры. Он не стеснялся в средствах, полагая, что только экстремальные меры могут исправить существо, родившееся демоном.

Она ведь правда не была похожа на человеческого ребенка. Вела себя как маленький звереныш, проявляла беспричинную жестокость… и Агип делал только хуже, отвечая еще большей жестокостью.

Ну а теперь на человека она похожа еще меньше — и в этом вина отца. Со временем он попытался все исправить, но Ринора уже не приняла этих попыток.

Друней был другим. Ему повезло родиться вторым, и Агип не наделал столько ошибок. А потом он увидел ту девочку и… обрел надежду.

Быть может, он все же найдет способ помочь и Риноре?..

— Ну и пожалуйста, — сказала Ринора, не дождавшись ответа. — Ну и уходи. Как-нибудь проживем. Мы с мамой точно.

И она вылетела с этажа пулей, унеслась так, что подняла ветер распахнувшимися крыльями.

— Подростки, — раздался голос от окна. — Я в ее возрасте тоже была невыносима.

Агип повернул голову. На подоконнике стояла дева в золотых доспехах, и над головой ее светился ослепительный диск.

— Вершительница Кийталана, — произнес Ревнитель. — Рад видеть тебя.

— Я тоже рада видеть тебя в добром здравии… почти, — сказала она, бросив взгляд на его ногу. — Так редко бывает, чтобы внутри бывало свежее, чем снаружи. Аз-Забания прокалил этот этаж на века.

Агип чуть склонил голову. С вершительницей Кийталаной он был знаком и даже дружен уже больше десяти лет. Будучи сальванским консулом в Паргороне, та поддерживала отношения со всеми демонами, в которых видела потенциал для возвышения.

Агип был среди них. Он сам пришел — полный гнева, горечи и вопросов. И Кийталана сразу же предложила ему отправиться в сальванский центр реабилитации, но Агип отказался. К тому времени он уже обзавелся семьей, а другие фархерримы стали его собратьями.

Он не хотел оставлять их без своей помощи.

Конечно, тут свою роль сыграл и Дзимвел. Хитрый рогатый демон словно почувствовал, что Агип может их покинуть… или даже проследил. И он при каждом удобном случае упоминал, как здорово, что среди них есть Агип, который не дает им окончательно растерять остатки человечности.

Агип не возражал против этой манипуляции, поскольку это совпадало с его собственным настроем.

— А теперь ты вознесся сам, — сказала Кийталана. — Тебе выпали большие страдания и испытания. Ты преодолел демонические искусы и соблазны. Даже среди соларионов немногие сумели бы пройти такой путь, не пав во Тьму. Теперь ты можешь подняться в Сальван, занять место среди Светоносных. Солара ждет тебя, Агип Ревнитель.

Агип задумался. Он ведь хотел этого. Он почти двадцать лет к этому стремился…

К этому ли?..

Он сделал было шаг к вершительнице… но остановился. Оставить здесь Друнея?..

Быть может, он сможет последовать за отцом…

Наверняка сумеет, он уже вступил на этот путь…

А другие ученики? Диона, Энеон, остальные?..

И самое главное — Хамава и Ринора. Отказаться от попыток спасти их? Смириться, что однажды жена и дочь погибнут навсегда, и быть может, от его же собственной руки? Смириться, что их души станут мусором, который осядет пеной на Кровавом Пляже? Что они проживут жизнь, полную скорби, и сами будут разносить только скорбь и ненависть?

Разве можно их оставить в мире, полном боли? Без всякой надежды.

И не только их. Другие?.. Бывшие люди и их дети. Собратья-апостолы. Даже демолорд Дзимвел.

Да, они прирожденные охотники, пожиратели душ. Убийцы и жнецы. Но в их сердцах все равно есть любовь, и может, есть возможность дать ей победить? Взять за руку и отвести от зла?

Как стояла насмерть Дересса, грудью закрывая деревню. Как годами безропотно принимала в себя чужие муки, боль и раны Кюрдига. Как самоотверженно предложил себя в жертву Такил, лишь бы спасти своих братьев и сестер. Как отвергший демонизм Рокил остался в Легационите, чтобы помогать другим. Как согласен был умереть Ветцион, чтобы вернуть к жизни жену. Как схватилась за адамантовое лезвие Отшельница, хотя Агипа терпеть не могла. Как предпочел искалечить свое Ме Дзимвел, лишь бы не подвергать гибельному риску других апостолов. Да и остальные не раз проявляли качества, которые не позволяют просто сказать: вы слуги Зла, вам ничем не помочь. Мир без вас станет лучше.

Да и кроме фархерримов… в Паргороне есть те, кому просто не повезло родиться демоном.

Даже среди демолордов такие есть.

Быть может, они не заслуживают спасения — но в глазах ли Агипа?

— Нет, — разомкнул уста Агип. — Я останусь в Паргороне. Останусь… таким. До тех пор, пока…

— Пока?.. — приподняла брови Кийталана.

— Пока не спасутся все. Пока не вознесется каждый из моих собратьев. Я знаю, как это звучит… я просто не могу уйти. И дело больше не в Соларе. Дело во всех нас.

— Ты избираешь очень трудный путь, — тихо сказала Кийталана. — Едва ли когда ты его завершишь.

— Я знаю. Прости.

Больше Агип ничего не сказал. Он повернулся и пошел к выходу — догонять Ринору. Светоносная посмотрела ему в спину, а потом медленно склонила голову.

— Для меня честь знать тебя, бодхисатва, — произнесла она.

Над Валестрой сгустились сумерки. Мэтр Зукта, один из величайших волшебников Мистерии и не знающий себе равных торговец Ме, уже собирался закрываться, когда звякнул дверной колокольчик и в двери задул промозглый, совсем не летний ветер. Зукту пробрала дрожь, но ощущение быстро прошло.

А когда он моргнул — в кресле перед столом уже сидел посетитель.

Он выглядел обычным человеком. Лет пятидесяти, невысоким, сутулым, ничем не примечательным. В обычных тунике, штанах и сандалиях, в легком дорожном плаще. С тростью.

Только глаза его, синие и внимательные, не были человеческими.

— В моей лавке бывали демоны, — медленно произнес волшебник. — Очень могущественные демоны. Но демолорда я принимаю впервые. Чему обязан, мессир…

Он запнулся. Гость не распознавался. Он не скрывал ауру, просто Зукта не знал его. Он безусловно из Паргорона, и безусловно демолорд, но Зукта, как и любой уважающий себя чародей, наперечет знал всю Темную Севигу.

Гость к ней не принадлежал.

— В нашем пантеоне небольшие изменения, — произнес он. — Скоро о них узнают и здесь, полагаю.

— О… — натянуто улыбнулся толстый ямсток. — Ваших прибавилось?..

— Напротив, нас стало меньше. Я известен как Пресвитер. Вы хорошо знакомы с моими сестрами, Лахджой и Ао.

— А-а-а!.. — облегченно произнес Зукта. — Конечно-конечно, я о вас слышал. Полагаю, вступив в должность, вы пожелали отметить это приобретением новых Ме? К сожалению, сейчас у меня скудный ассортимент. Ваша сестра, боюсь, слишком увлеклась — мне даже пришлось приостановить продажи, чтобы было из чего конструировать новые Ме.

— Нет, я не собираюсь покупать, — сказал Дзимвел. — Меня интересует обмен.

— О, это всегда пожалуйста, — сказал Зукта. — Только… минутку.

Он хлопнул в ладоши, и окна затянуло серым туманом, и на них задернулись занавеси. Дверь щелкнула, и в ней сам собой повернулся засов. Волшебник поднял руку, почти светящуюся от золотых колец и браслетов, осклабился белоснежными зубами и произнес:

— Что вы предлагаете, мессир?

— Мое единственное… почти единственное Ме, — произнес Дзимвел. — Оно называется Темный Легион. Я хочу его обменять.

Он раскрылся, и Зукта увидел его Ме. Никто в Мистерии не умел это делать так же, как он. Он знал о Ме все, что может знать смертный. И сейчас он сразу понял, что настолько мощных в его лавке не было еще никогда.

Однако…

— Это очень дорогое Ме, — осторожно сказал Зукта. — Оно стоит немыслимых денег. Однако не могу не заметить…

— Оно искалечено адамантом, — мотнул головой Дзимвел. — Ты не исправишь этого.

Зукта немного посидел, сложив на животе усыпанные перстнями пальцы. Сначала он заподозрил, что демон хочет его провести, обманом всучить попорченный товар, но он, кажется, честен, и о ущербности говорит прямо.

— Сколько осталось? — спросил он.

— Всего семь, — произнес Дзимвел.

— Это все равно не так уж мало и дает огромные преимущества. Демолорд в семи лицах — это… сильно. Вы уверены, мессир? Я обязан спросить. Не хочу потом конфликтов.

— Я все обдумал. Я взращу новое великое Ме.

— Это займет у вас много времени. Величайшие Ме создаются долго и тяжело. Сразу оговорюсь, что я такие создавать не могу.

— Зато можешь переделывать, насколько я знаю. Переделай мое. Сделай из него поменьше и попроще. Пусть копий будет всего семь.

— Боюсь, что так не получится. Ме искалеченное, его можно только… разобрать на запчасти. Нельзя просто взять и обрезать, так это не делается. Это же не пирог с мятым краем.

— В таком случае лучше его отдать, — сказал Дзимвел. — Смертному оно будет полезно и в таком виде — вы все равно редко способны носить больше одного. А для меня оно стало… бременем. Мне не нужно Ме, которое я не смогу восстановить или развить, но при этом оно занимает все возможные лакуны. Но я готов взять у тебя Ме поменьше, зато целое и имеющее потенциал. Я доплачу.

— … Я согласен обменяться на одно из моих великих, — поколебавшись, сказал Зукта. — Семь истинных копий — это все равно очень серьезно. Какое вы хотите?

— Верный Путь, — не раздумывая, произнес Дзимвел.

— Именно его?.. — коснулся булавки в волосах Зукта.

— Да. Он очень пригодится… для моих целей.

Зукта поколебался. Посомневался. На любое из других своих сокровищ он согласился бы сразу, но это ценил особенно сильно. Он хотел было уже отказать, сослаться на слишком серьезные повреждения Темного Легиона, но взглянул в спокойные синие глаза и понял, насколько большую ошибку может совершить.

— Верный Путь подсказывает мне, что лучше согласиться на эту сделку… — наконец сказал он, вынимая из волос булавку. — Жаль, это было лучшее из моих. Ты не пожалеешь.

— Ты тоже, — произнес Дзимвел, пожимая пухлую руку. — Не огорчайся, мастер. Я не забываю добрых услуг и возвращаю кратно. И одно предложение у меня к тебе есть уже сейчас. Я прослышал, что ты заинтересован в продлении жизни…

— Заинтересован, — кивнул волшебник. — Ты можешь в этом помочь, мессир?

— Да. Как насчет того, чтобы обзавестись такими же крыльями, как у меня?

Зукта не произнес ни слова, но его взгляд на секунду переменился. Дзимвел спокойно продолжил:

— Я гарантирую успешное перерождение. А с твоей коллекцией великих Ме ты автоматически получишь титул апостола. Нам бы очень пригодился чародей с твоими способностями. Они редки даже среди бессмертных.

— Это… очень щедрое предложение, — осторожно произнес Зукта. — Но мне нужно подумать.

— Я не тороплю. Если надумаешь… просто позови меня. Мы будем рады видеть тебя в своих рядах… Дароносец.

Выйдя из лавки Зукты, Дзимвел первым делом ощупал грудь… жаль. Шрам проявился, хотя у этой копии его не было.

— Да суть Древнейшего, — невольно выругался он. — Я надеялся, что он, наоборот, исчезнет.

Что ж, по крайней мере, он не калека, как Клюзерштатен. Шрам даже можно считать эффектным — все-таки он получил его в бою с демолордом.

И других копий у него теперь нет.

Это ощущалось… странно. Даже в Башне Боли, отрезанный от остальных, он все равно осознавал, что не одинок. Что где-то там есть другие Дзимвелы.

А сейчас… ничего. Никого. Только этот Дзимвел, один-единственный.

Как песчинка в океане Метавселенной.

Покинув Мистерию и шагая по Лимбо, Дзимвел принял истинный облик. Он остановился и закрыл глаза. Сосредоточился. Сделал глубокий вдох.

Он ведь помнил, как это делается. Темный Легион был с ним почти двадцать лет. И сейчас он демолорд, так что…

…Рядом появился другой Дзимвел. Тоже со шрамом через всю грудь. Совершенно одинаковые, они уставились друг на друга.

— В конце концов, я амбидекстр, — сказал один.

— Со временем Темный Легион вернется, — сказал второй.

Они синхронно улыбнулись друг другу.

Кассакиджа шла сквозь Чашу. Прокладывала новый тоннель, новую, короткую Призрачную Тропу. Пространство бурлило, измерения извивались, закручиваясь в ее руках узлами. Фархерримка в черном неслась живым клубом дыма, меняла местами длину и высоту, ширину и глубину.

Она ходила этим маршрутом уже трижды. С внешней стороны на внутреннюю, из обители Мазекресс в Башню Боли. Провела туда и обратно братьев и сестер, а потом и весь Народ. Но теперь она укрепляла эту дорогу, делала червоточину стабильной. Сооружала мощный «глаз», который позволит фархерримам свободно переходить между старым и новым домом.

Дзимвел собирается распродать девяносто процентов гхьета Тьянгерии. У них останется только один баронский гхьет — тот, что окружает Башню Боли, лежит на границе Пекельной Чаши и Каменистых Земель. Размером с небольшую страну — но только один.

Но еще у них останется обитель Мазекресс — и на сей раз вся, целиком. Не только Урочище Теней.

Матерь Демонов фактически отдала ее Дзимвелу, свою территорию. А она тоже размером с небольшую страну. Если добавить еще и саму Башню Боли, места будет вдоволь, даже если Народ умножится в сотню раз.

А он умножится. Кассакиджа невольно коснулась живота и помрачнела.

Как это вышло? Почему? Она не собиралась снова заводить детей… не в ближайшее время… не в ближайшие годы. Но это произошло помимо ее воли, по случайности… и она уже слышит сердцебиение своего ребенка…

Кассакиджа почувствовала, как муки стыда и отвращения скрутили внутри каждый нерв, каждую жилу.

А она еще презирала когда-то Отшельницу. Теперь сама носит под сердцем самого что ни на есть чистокровного ребенка — но от такого семени… на какой же позор она обречена теперь.

Не избавиться ли от него, пока это лишь несформировавшийся комочек?

Это просто здравый смысл. Ничего такого. Как она сможет вырастить ребенка, который хоть чем-то будет напоминать его? Будет живым напоминанием о совершенной ошибке?

Глупости матери.

Пространство разверзлось, вокруг разлилось серое мерцание Нижнего Света. Кассакиджа вышла неподалеку от алого купола Мазекресс, хотя и не вплотную. Дзимвел велел не беспокоить без нужды их общую матерь… и их отца.

Он сидел на упавшем штаборате, играя на свирели. Оргротор, Отец Чудовищ. Чарующая, волшебная музыка плыла среди пышной растительности, и везде из земли лезли новые кусты — огромные, усыпанные крупными фиолетовыми ягодами.

— Когда я закончу, тут будет очень красиво, — сказал древний демон, отрывая свирель от губ. — А ты уже закончила, дочка?

— Почти, — сказала Кассакиджа. — Надо стабилизировать и отрезать выходы в Червоточины. Но это дело пары дней…

Кассакиджа немного робко села рядом. От Отца Чудовищ исходила такая теплая, добрая энергия, будто он вовсе и не демон. Даже тяжесть на сердце улетучилась.

— Решено, попробую очистить ваше Урочище, — сказал Оргротор. — Тряхну стариной. Когда-то у меня неплохо получались такие вещи.

— Что ты делал, когда дети рождались… не такими, как хотелось бы?.. — пробормотала Кассакиджа.

— Что я делал… — задумался Оргротор. — Я уже не помню, это было так давно… мои последние дети — вы. А вами я очень доволен.

— Всеми?..

— Я понимаю, о чем ты, — сказал Оргротор, метнув взгляд на ее живот. — В семье не без урода. Однако… Дочь. У меня было очень много детей. Очень-очень много. И ни один из них не был копией меня. А их дети, в свою очередь, не повторяли их. Все они были очень разными, и у всех были разные судьбы. Неизменным было только одно.

— Что?

— Моя любовь к ним. Так было, так есть, и так будет всегда.

Кассакиджа коснулась живота. Ей вспомнился вдруг младенец в темной комнате. Она как будто снова услышала тот тихий всхлип. Тогда у нее не поднялась рука, хотя это было так легко, а теряла она так много…

Но жалеет ли она о том, что не сделала того, что следовало?

Нет.

Сакрамуш сидел на скамье, устало прикрыв глаза. Под куполом пахло цветами и клубникой. Снаружи завывала пурга — но то была самая обычная пурга, в которой не было ничего, кроме снега и холодного ветра.

Серая Плесень сгинула навсегда.

Сакрамуш слабо улыбнулся. Он потерял все и всех. Не сберег сына… зато выжила проклятая собака. Лучше бы их поменять местами… ладно, это плохие мысли. Крутохвост не виноват, что ему повезло, а Кариону — нет.

Прошло больше месяца с тех пор, как по просторам Тороса перестала распространяться грибная зараза. Сюда нахлынула орда демонов — но они чисто сделали работу, а потом ушли и больше не возвращались. Они выполнили договор честь по чести, и от Серой Плесени ничего не осталось.

В небе снова появилось солнце.

— Ты все-таки пришел, — сказал волшебник, подставляя лицо его лучам. — Я ждал тебя раньше.

— Дел много навалилось, — сказал Дзимвел, усаживаясь рядом. — Но я со всем разобрался и теперь есть время взыскать старые долги. Ты готов?

— Да, — тихо ответил Сакрамуш. — Я оставил достаточно чар, чтобы мой сад жил дальше сам. Собаку я отдал другу…

— Да не стоило, — хмыкнул Дзимвел. — Уж годик мы бы за ней присмотрели.

— Годик?.. Не понимаю. Вы же меня заберете… нет?..

— Заберем. Полностью и целиком. Только не так, как ты думаешь. Моей породе пригодится волшебник — особенно если он совершенно, ни капли, ничуть не вероломный.

Сакрамуш впервые посмотрел прямо на Дзимвела. Тот улыбался, веселясь шутке, понятной только ему самому.

И… и он изменился. Не внешне, нет, но Сакрамуш видел очень глубоко, он пронизывал взглядом тела и души… и он содрогнулся, ощутив, насколько могущественнее стал тот, с кем он заключил сделку.

— Пойдем, заберем твою собаку, — сказал Дзимвел, подавая Сакрамушу руку. — Добро пожаловать в наши ряды… Вертоградарь.

Гришу колдобило. Колбасило. Плющило. Он сотрясался в каких-то пароксизмах экзальтации. Жирный, похожий на слизняка демон, прислужник и любимец Хальтрекарока, с упоением отдался новому проекту.

— Сериал, — произнес он низким, булькающим голосом. — Мы сделаем на этом материале сериал.

— Хм-м?.. — вскинул брови парящий в воздухе демолорд. — Я думал о реалити-шоу… ах он выродок!.. я так и знал!..

Гриша опасливо замер, боясь прогневить господина. Хальтрекарок просматривал особенно интересующие его сцены, и сейчас как раз дошел до… этой. Гриша знал, что она его разозлит.

— Ублюдок… — приговаривал Хальтрекарок, продолжая смотреть. — Мразь… что он сделал⁈ Я так и знал. Он ее испортил. Она изуродована. Изуродована…

Гриша хотел сказать, что пара тонких шрамов на ладонях — это сущие пустяки… но осекся, увидев выражение лица господина.

— Он это специально, не иначе, — произнес Хальтрекарок. — Постоянно пытался выкупить. Или украсть. А теперь дошел до того, что решил ее испортить. Назло мне. Чтобы я ее выбросил, а он подобрал. Ну хорошо, подбирай. Подбирай! Мудак.

Гриша хотел сказать, что его господин все равно давно разведен с этой женщиной, и она… с другим… но и в этот раз благоразумно не раскрыл рта. Он давно усвоил, какие темы ни в коем случае не стоит затрагивать.

— Нет худа без добра, мой господин, — принял одновременно озабоченный и сочувствующий вид Гриша. — Очень получилось драматично, динамично… брат и сестра спасают друг друга от того, кого боится весь Паргорон… оба получают шрамы, но выживают… их отношения укрепляются… отличный сюжетный ход! А это ведь даже не шоу, а жизнь!

— Это так, — согласился Хальтрекарок. — Но он все равно мудак. Он же обещал!.. Ни одного обещания не выполняет. А клятв никогда не дает. Смрадное копытное.

Темный Балаганщик согласился помогать Тьянгерии при условии, что та поделится записью всех событий. Это обязано было стать великолепным зрелищем. В последнее время Хальтрекарок задумался о расширении своей развлекательной индустрии, решил заняться чем-то кроме еженедельного шоу, а ему всегда импонировал формат Башни Боли.

Правда, Тьянгерия не сдержала слова, умудрившись умереть. Очень безответственно с ее стороны. Хальтрекарок высказал это ее преемнику, Дзимвелу, но тот, к счастью, оказался разумным демоном и согласился исполнить обещание Принцессы Тьмы. Передал Хальтрекароку весь материал… почти весь. Вырезал несколько сцен, которые могли повредить его братьям и сестрам.

Хальтрекароку хотелось все, конечно. Он заподозрил, что от него хотят утаить самый острый и пикантный материал. Но Дзимвел показал, например, эпизод со смертью Ильтиры и горем Ветциона, и объяснил, что если это выльется в кэ-сеть и на это будут смотреть гогочущие храки, Ветцион никогда ему этого не простит.

По тем же причинам он немного порезал и другие эпизоды, но заверил, что это никак не скажется на их связности и наполнении. Хальтрекарок понял его и отступился — тем более, что он и так получил очень много, причем практически бесплатно. Дзимвел взамен попросил о сущем пустяке.

Всего-то проголосовать за него на совете — а Хальтрекароку разве жалко?

И изначально он думал о разовой передаче. Но просматривая эту кладезь, все яснее видел, что здесь хватит на гораздо большее…

— Все-таки давайте подумаем о сериале, господин, — снова забубнил рядом Гриша. — Смотрите, я уже нарезал кадры для опенинга. И музычку нашел подходящую — «July Talk — Touch». Можно, я вам покажу? Это будет гениально!

— Ладно, показывай, — окончательно успокоился Хальтрекарок.

В малом зале «Соелу», как всегда, царила умиротворяющая атмосфера. В камине пылал огонь, за витражными окнами догорал Нижний Свет, а хозяин заведения протирал бокалы, беседуя с единственным сейчас посетителем. Янгфанхофен впервые принимал у себя Дзимвела не как апостола, а как равного себе.

Дзимвел покачал в бокале золотистого цвета напиток. Великолепнейшее из белых вин.

— Спасибо за помощь, Корчмарь, — сказал Пресвитер. — И за твой голос тоже спасибо.

— Всегда пожалуйста, — ответил Янгфанхофен. — Меня впечатлили события последних дней, не скрою. Хотелось бы узнать подробности.

— Очень скоро их узнает весь Паргорон, — задумчиво произнес Дзимвел.

— Эх, а я-то надеялся на эксклюзивный рассказ, — цокнул языком Янгфанхофен. — Ну что ж, если ты доволен тем, как я выполнил условия сделки…

— Я тоже выполню условия, — сказал Дзимвел, кладя на стойку стилет в деревянных ножнах.

Янгфанхофен осторожно взял его, и на мгновение в «Соелу» сверкнул сиреневый металл. Потом клинок вернулся в ножны, и старый гохеррим убрал его куда-то вниз.

— Приятно иметь с тобой дело, Пресвитер, — сказал он. — Но я забыл спросить в прошлый раз. Как ты догадался, что стилет меня заинтересует?

— Ты же сам рассказал мне байку «Голоса вещей», — чуть изогнул губы Дзимвел. — Я решил, что тебе захочется иметь пару.

Янгфанхофен крякнул, чуть задержав руку с бутылкой.

— Но я не говорил, что стилет забрал я, — произнес он после короткой паузы. — Как ты догадался?

— Это нетрудно. Вряд ли тебе это разболтал Жюдаф, и вряд ли другой демолорд поделился с тобой чем-то настолько сокровенным. Это был ты.

— Вообще-то, была еще одна возможность, но… неважно, — провел рукой по голове Янгфанхофен. — Так или иначе, ты угадал. Но я попрошу тебя не делиться этим ни с кем.

— Не стоит и просить, — улыбнулся Дзимвел. — Я слишком ценю твою дружбу.

Янгфанхофен тоже улыбнулся, наливая гостю еще вина. Себе он тоже налил, и в малом зале прозвучал тихий звон, когда два демолорда коснулись бокалами.

— Добро пожаловать в клуб, Пресвитер, — сказал Янгфанхофен. — Я рад, что у Паргорона появились крылья.

Перо двигалось с надсадным, раздражающим скрипом. Оно то шуршало, то резало уши отрывистым скрежетом, когда кто-то слишком давит на бумагу в приступе дурного настроения.

В дверь снова постучали. Опять он. Каген не хотел принимать этого посетителя. Неудачник и пария, которому больше нечего предложить. Предатель и отщепенец, приговоренный своими сородичами.

Теперь они стали иметь значение, эти фархерримы. А вот он — нет. И на счету у него слишком мало, чтобы подкупить кого-то вроде Кагена.

— Заходи, — процедил он, кладя последний бланк в стопку. — Отнесите Атарии, в девятый. Пусть даст ход.

Крополеро схватил бумаги и вылетел в растворившуюся дверь. А в кабинет тут же вошел демон, впятеро крупнее Кагена, но почему-то сейчас кажущийся очень маленьким. Крохотным, как насекомое.

Ну и шрам. Кому-то располосовали всю рожу, отметил про себя Каген. Теперь ни у кого не будет сомнений, что перед ним неудачник и головорез. Заклеймили так заклеймили.

— Ну, — бросил директор Банк Душ. — Побыстрее.

— Я не займу много времени, — заискивающе улыбнулся Кардаш. — И ты сам захочешь уделить мне его больше, чем планируешь сейчас.

Каген в этом усомнился. У Кардаша есть только сам Кардаш, а в качестве слуги он Кагену не нужен. Хваленая фархерримская аура обаяния на него никогда не действовала.

— Ну! — повторил Каген громче. — Я теряю терпение.

— У меня есть предложение, Купец, — уселся в гостевое кресло Кардаш. — Я долго думал, как же мне поправить свои дела так, чтобы продемонстрировать свои лучшие намерения. В конечном счете Паргорон — мой новый дом, хоть со своей новой семьей я и повздорил.

Каген почти хрюкнул от смеха. Повздорил. Но все же отложил перо и опер подбородок о когтистые ручки.

— Слушаю, — сказал он.

— Не мог не заметить, что у Паргорона давно не было крупных прямых вливаний… — начал Кардаш, будто стараясь подражать тону Дзимвела. — Условками, напрямую. Война с Грибатикой ничего в этом смысле не дала. Напротив, несколько просадила годовой бюджет. Я прав?..

Каген неопределенно дернул плечами. Да, сиюминутные доходы пострадали, но он рассчитывал все возместить с лихвой при игре в долгую. Однако Кардашу это объяснять незачем, и Каген просто нетерпеливо дернул пальцами, чтобы тот продолжал.

— Керильдин, — значительным голосом произнес Кардаш. — Мой родной мир. Вы уже получили его кусочек — зачем останавливаться? Пирог же был хорош?

— Ну был, — не стал спорить Каген.

Да, это было приличное вливание. Семь миллионов смертных душ, большинство стоили дороже стандартной условки, так что Банк обогатился более чем на двадцать миллионов.

Из них четыре достались лично Кагену, что до сих пор грело ему душу.

— Конечно, был, — улыбнулся Кардаш. — А что насчет остального мира? На мой Кардашмар приходилась едва ли сороковая часть населения. А что если вы получите… всё?

— Кхм, — фыркнул Кардаш. — Всё. А у тебя есть права на это всё? Ты был королем лишь Кардашмара. Едва ли тебя выберут королем где-либо еще. После того, что ты сделал.

— Королей не выбирают, — оскалился Кардаш. — Я просто приду и возьму то, чего заслуживаю. Как у уроженца этого мира, у меня остались определенные права.

Каген с прищуром посмотрел на этого типа. Ну да, Таштарагис в свое время проделал примерно то же самое. И еще восемьсот миллионов условок… это было бы хорошо. Паргорон, конечно, предпочитал держаться подальше от авантюр, аккуратно работая с колониями и заключая надежные договоры, но это обеспечивало только поддержание текущего душезапаса и очень медленный рост.

А разом впрыснуть в экономику восемьсот миллионов…

— Я все сделаю сам, Купец, — понизил голос Кардаш. — Я уже все подсчитал. Керильдин даст Паргорону не меньше четырех процентов нынешнего душезапаса… а то и больше. Гораздо больше, возможно. Половину мне, а половину тебе и… тем, с кем ты сочтешь нужным поделиться.

— Половину, — хмыкнул Каген, доставая из чемоданчика светящийся пергамент. — Хватит с тебя и трети.

Это Кардашу не понравилось. Но он знал, к кому пришел, поэтому натянул на лицо слащавую улыбку и протянул Кагену руку. Паргоронский Купец посмотрел на нее и сказал:

— Учти, в случае провала я ничего не знаю ни про твои планы, ни про тебя самого.

— Конечно. Но в случае успеха… с тебя большинство голосов. Я должен стать демолордом.

Сверкнули две зубастые улыбки, а две когтистые ладони сомкнулись в крепком рукопожатии.

Госпиталь Зиммизхи располагался прямо посреди Кубла, крупнейшего города Паргорона после Мпораполиса. И госпиталем он был только по названию, а по факту являлся медицинским исследовательским центром. Здесь не только лечили тех демонов, что по тем или иным причинам не могли просто восстановиться сами, но и изучали их тела, а что еще важнее — духовные оболочки.

В том числе бессмертную.

Сам Зиммизхи стоял перед своим детищем. Больше четырехсот лет он выращивал это существо. Смеситель, похищенный у древнего, почти вымершего народа из другого Темного мира. Чудо биоинженерной мысли, способное заменить Матерь Демонов.

Четыреста лет назад оно было просто яйцом. Пришлось долго трудиться, чтобы оно достигло зрелости, разрослось и налилось истинной мощью. Совсем скоро оно будет готово к работе и сможет выдавать… продукцию.

— Выглядит превосходно, — раздался тихий, спокойный голос. — Ты достиг успеха, Верховный Лекарь?

— Да, — ответил Жертвенный в искусственной коже. — Я практически уверен. Потребуются тесты… испытания… но в принципе…

— Не будем затягивать, — сказала Лиу Тайн, протирая очки заученным движением. — Начнем испытания сегодня же.

Зиммизхи издал тяжелый вздох. В свое время он обрадовался, получив поддержку Правительства, однако постепенно начал понимать, что у Лиу Тайн свои планы на его Смеситель. Ему не нравилось то, частью чего он поневоле стал — но сойти с этого корабля Зиммизхи уже не мог.

Возможно, он потому и не слишком спешил с окончанием проекта. Возможно, втайне надеялся, что тот провалится. Возможно, даже подумывал о диверсии против собственного детища.

Но ларитры зорко следили за каждым его шагом, да и у Зиммизхи не поднялась бы рука испортить главный труд своей жизни.

И теперь он готов, и ларитры влекут в приемное отверстие трех обездвиженных гхьетшедариев. Совсем молодых, безземельных, недавно совершивших преобразование. По госпиталю разносились их крики, но это никого не волновало, в госпитале всегда кто-нибудь кричит.

Врачи — даже громче, чем пациенты, ведь тут работают Жертвенные.

Один за другим юные демоны отправились в черное жерло, жадный зев иномирной биомашины. Ну вот. Любопытство, предвкушение, страх и трепет охватили Зиммизхи.

Что если не получится?

А что если получится? Не будет ли это еще хуже?

Обычный Смеситель выдал бы назад все тех же троих демонов, только склеенных в одно существо — так называемую Тварь. Но этот механизм отличался от древних машин Лэнга на фундаментальном уровне. В тонкостях. Нюансах.

Он не трансформировал плоть. Он ее разрушал, высвобождая изначальную эссенцию. То малое, невесомое следовое, что есть в каждом потомке Древнейшего.

И он только что закончил работу. Из выходного отверстия показалось… дымное облако.

Лиу Тайн подошла к нему и протянула руку. Клуб задрожал и подался к ней, чувствуя подобное себе.

Он сгустился, будто пытаясь тоже протянуть подобие руки. Неоформленное. Нестабильное.

— Привет, — сказала Лиу Тайн.

— Привет, — повторила новорожденная ларитра.

Лиу Тайн повернулась к Зиммизхи. Ему показалось, что сейчас она излучает что-то… почти живое. Он бы даже назвал это счастьем, если бы верил, что ларитры способны его испытывать. Он, впрочем, почти не осознал этого, потому что преисполнился страхом перед тем, на что случайно обрек Паргорон… и себя.

— Теперь многое изменится, — улыбнулась Лиу Тайн.