Крылья Паргорона

Глава 6 Буду глядеть во все глаза

С пруда доносилось кваканье эрногой — паргоронских лягушек. К небу поднимался дым костра, пахло жареным мясом. Загак неторопливо крутил вертел, другой рукой удерживая хихикающую самоталер. Демоница сидела у громилы на коленях, поглаживая бритую макушку.

— Ты единственный здесь, кто бреет голову, — произнес Кардаш, разливая вино. — Почему так?

— Я единственный здесь, кому не нужна смазливая рожа, — усмехнулся Загак. — Жена меня любит и таким, шлюхи тоже.

Загак прибеднялся. Как и все фархерримы, на внешность он пожаловаться не мог. Может, черты лица погрубее, чем у других, да брови густоваты, но уж точно не урод. Если что его и портило, так это кривая ухмылка — она словно навеки приклеилась к лицу и заставляла рот наезжать на щеки.

— Итак, мой друг, большинство апостолов — люди семейные? — спросил Кардаш, поднимая стакан. — То есть демоны. Извини, еще не привык.

— Ага, — кивнул Загак. — Ветцион с Ильтирой, у остальных мужья и жены из простых фархерримов. Свободны Ао с Такилом, да Дересса с Дзимвелом.

— Дзимвел холост? — подивился Кардаш. — Никогда бы не подумал. Что ж так — не нашел еще свою суженую?

Загак ссадил самоталер с колен и принялся снимать мясо с вертела. Отправив сочный, истекающий жиром кусок в рот, он оскалился и сказал:

— Дзимвел, мой друг, у нас особенный. Даже особенней Такила. У него есть пассия, только она… тш-ш-ш!.. не из наших.

— Не из наших?.. Ишь ты. А кто же?

— Племянница Бхульха, — довольно сказал Загак.

— Племянница Бхульха?..

— Ага. Это всем известно. То ли приняла ухаживания Дзимвела, то ли сама за ним ухлестывает. Кажется, все-таки второе.

— Подожди-подожди, — перебил Кардаш. — Друг Загак, ты говоришь так, будто я должен знать, кто такой этот Бхульх. Но я не знаю, я всего второй день живу среди вас. Он какая-то шишка, да? Демолорд?.. хотя я такого не помню.

— Бхульх — бушукский банкир, — ответил Загак. — Один из богатейших. Возможно, вообще богатейший. Он управляет счетом Темного Господина и массы титулованных. Поспорить с ним могут разве что Мараул и Совнар — их демолорды пожиже, зато у каждого по два.

— А-а-а… и его племянница флиртует с Дзимвелом?

— Ага, что-то нашла в этой снулой рыбе… иногда я не понимаю женщин. Впрочем, бушуки — уродливые карлики. Может, она решила, что хотя бы самый невзрачный и чахлый среди нас все-таки на нее польстится.

— Я думаю, все дело в том, что у него тоже рога. Он похож на крылатого бушука.

— Точно, — вспыхнули глаза Загака. — Ты прав. Обязательно расскажу об этом… всем, кроме Дзимвела.

Два новых приятеля залились смехом и выпили еще вина. Великолепного красного вина из родного мира Кардаша. Каким-то образом он ухитрился притащить его с собой и уберечь во время перерождения.

— Ты мне нравишься, — сказал Кардаш. — Ты отличный парень. Странно, что тебя не допустили в кружок посвященных.

— Они считают, что мое Ме не дотягивает до апостольства, — развел руками Загак.

Вокруг него закрутились глаза. Десятки глаз, десятки белых шариков с золотистыми зрачками. Точно такими же, как у Загака.

— По-моему, великолепная способность, — похвалил Кардаш. — Очень полезная. Ты наверняка знаешь все и обо всех.

Загак расплылся в ухмылке, а сидящая на его коленях самоталер захихикала, стреляя глазками в Кардаша. Но на нее обращали не больше внимания, чем на бутылку вина или разбросанные в траве карты. Пышная грудь крепко прижималась к плечу Загака, карминные губы изгибались в полуулыбке, а пальцы с длинными ногтями гладили перепонки на крыльях — но это пропадало втуне, поскольку Загак и Кардаш говорили исключительно друг с другом.

Эти двое сразу нашли общий язык. В первый же день. У них оказались похожие взгляды на жизнь, да и цели совпадали. Загак хотел побольше узнать о новичке, а Кардаш — о других фархерримах. И Загак стал бесценным источником информации, поскольку о своих сородичах знал, возможно, даже больше Дзимвела.

— Такил, да, — криво усмехаясь, говорил он. — Целыми днями дрыхнет у себя в цветке. И бродит по чужим снам.

— К тебе тоже заглядывает? — с интересом спросил Кардаш.

— Вот еще, сдался я ему! — фыркнул Загак. — Нет, наш юный Сомнамбула предпочитает лазить по снам девушек. Он у нас настоящий вуайерист.

— Обвинения в вуайеризме со стороны того, у кого тысяча автономных глаз, звучат несколько… лицемерно, — заметил Кардаш.

— Я не подглядываю за девушками. Я подглядываю за Дзимвелом.

— Это звучит еще хуже. Тебе что, Дзимвела в жизни мало?

— А мутный он просто.

Приятели снова залились смехом, а самоталер подхихикивала. Вино оказалось напоенным чарами, бьющим в голову даже демонам.

— Послушай-ка, друг Загак, — сказал Кардаш, отсмеявшись. — Мне кажется, ты тот самый демон, который расскажет мне вашу предысторию. Откуда вы вообще взялись? Я уже много чего слышал, но обрывками. Хотелось бы получить картину целиком.

Загак потянулся. Что-что, а сплетни и байки он любил. И пока Кардаш ел мясо и пил вино, Загак с удовольствием рассказал о том, как восемнадцать лет назад Мазекресс решила в очередной раз создать новый вид демонов.

Она делала это уже сотни раз, великая Матерь Демонов. Одни ее проекты пришлись ко двору и заселили весь Паргорон, другие вымерли или были истреблены. Причем некоторых она уничтожала сама, как не оправдавших ожидания, других же перебили гохерримы, гхьетшедарии, ларитры и прочие демоны, что не желали делить свой мир с кем бы то ни было. Их устраивали и даже радовали храки, развраги, самоталер, Безликие, Жертвенные и прочие низшие существа, безропотные демоны-прислужники, но попытки посягнуть на их власть и привилегии пресекались быстро и жестоко.

Последней такой попыткой стали они, фархерримы. Причем в этот раз Мазекресс не вырастила новых демонов с нуля, а переродила смертных, людей. Уже взрослых, но юных. За редким исключением — младше тридцати, и один только Дзимвел мог считаться пожилым. Ему было за пятьдесят, а выглядел он так и постарше, да еще и ходил с костылем.

Почти все эти юноши и девушки были набраны в Легационите — парифатской колонии Паргорона. Обширной, богатой, могущественной стране, над которой простерта длань демонических господ. Они защищают Легационит от врагов, заботятся о его жителях, мудро ими управляют… а после смерти даруют вечный отдых и блаженное небытие.

Во всяком случае, так учили священные книги Легационита. Загак знал это лучше всех, поскольку в смертной жизни был жрецом — и не рядовым, а диаконом, заместителем епископа провинции Атора. Среди фархерримов он был одним из самых старших, поскольку незадолго до перерождения ему исполнилось тридцать…

Восемнадцать лет назад.

…Вот ему и тридцать лет. Ровно три десятилетия. Как и подобает, Загак Савадорри принес господам в жертву ягненка и тридцать раз произнес: «Бекуарр ка гашебе мазекре дия шедари онара трирр ка. Лояр сурталер ге хлаа номор штабора. Могашинах ка ирими хракарр Паргорон янгара», что на паргоронском означает «Воистину душа и сердце мое принадлежат господам и творцам моим. Да будет вечным счастие служить им и трудиться. Свидетельствую, что я раб Паргорона, слава».

Символ веры. Его следует произносить по пробуждении и перед отходом ко сну. Трижды в малые праздники и семижды — в великие.

И один раз в год — столько раз, сколько лет тебе исполнилось.

Загак слышал такой анекдот: «Почему среди эльфов нет демонитов?» — «Не хотят отмечать день рождения, с утра до вечера повторяя символ веры».

Смешной анекдот. Загак посмеялся. Но тем же вечером шепнул жрецу, какую ересь изрыгнули уста причетника Маледа. И хотя за всего лишь анекдот на алтарь Маледа не отправили, это стало еще одной каплей в чашу судьбы.

Возможно, именно эта капля стала решающей, когда жрец выбирал, кого из причетников посвятить в аколиты.

Став аколитом в неполные двадцать лет, Загак рассыпался в благодарностях перед наставником. Мел бородой дорогу перед его ногами… фигурально выражаясь, борода у Загака по молодости не росла. Помощник, заместитель, а по сути прислужник со временем стал лучшим другом своего жреца.

К сожалению, тот не рассказывал богохульных анекдотов, но у него нашлась другая слабость. Дочь. Единственное дитя, папина любимица, девица неумная и некрасивая. Загак умело подобрал ключик к ее сердцу, да и было то не особенно сложно — плод давно уж перезрел, да охотников сорвать все не находилось.

И таковым стал Загак. Года не прошло, а он уж называл жреца папой, и дело явно шло к свадьбе. А тем временем в соседнем городке лег на алтарь жрец другого храма и требовался новый. И будущий тесть уж так расхвалил будущего зятя перед епископом и губернатором, такую осанну ему воспел (да и без подарков не обошлось), что уж скоро чело Загака увенчала жреческая митра.

В двадцать два года — уже свой храм, пусть и в небольшом городе.

И о свадьбе после этого как-то все реже заговаривали, а потом и вовсе забыли думать. Причем Загак-то продолжал навещать и бывшего наставника, и дочь его, и сохранял неизменную вежливость, и продолжал называть старого жреца папой, да только все дела у него были какие-то, дела.

А жрец, конечно, очень скоро понял, как его облапошили. Да только придраться было не к чему, обвинить не в чем. Хотя и цокал старик языком, и вздыхал, что вот, мол, экую гадюку пригрел на груди…

Жрецом Загак пробыл четыре года. И уж не сидел сложа руки, конечно. Без устали наводил мосты и заводил знакомства. Сдружился со всеми, с кем следовало сдружиться, на каждый праздник являлся выказать почтение епископу и губернатору, коим в провинции Атора сидел молодой бушук, демон жадный и падкий на лесть.

Загак быстро нашел к нему подход. Никогда не забывал оформлять подарки не как подарки, но как приношения. Приговаривать, что это-де не Паргорону, а лично ему, господину губернатору, доброму бушуку Хемеду.

И к епископу тоже он подход нашел. Трухлявый сморчок одной ногой уж был в Паргороне, но до последнего цеплялся за власть. Желал во все вникать и все знать, и чтоб ни единого дела без него не обходилось. А Загак и рад стараться — все повсюду вызнавал, да старику докладывал. Ни один слух мимо него не проходил, ни одна сплетня за бортом не оставалась.

Это настоящее искусство, знаете ли. Очень важно принести слух или сплетню именно в верное время, да верно подать, да в верном порядке, да под верное настроение. Спустя годы Загак стал незаменим, стал при епископе считай что вторым диаконом… а потом и первым, потому что с тогдашним диаконом, как назло, случилось скверное.

Проворовался диакон. Запустил руку в церковную казну и был на том пойман. И легли на алтарь и он сам, и два его подельника. А третий подельник, жрец Загак, не лег, потому что подельником был притворным, и заранее обо всем шепнул куда следует. Целый кагал тогда накрыли казнокрадов, целое преступное гнездо разворотили. Обогатился Банк Душ на три условки, и губернатор Хемед тоже кое-что к рукам прибрал.

А Загак в двадцать шесть лет стал новым диаконом. Теперь официально — правой рукой епископа провинции. И поскольку с губернатором был он в дружбе, а епископ уже еле дышал — ожидал, что через годик-другой поднимется еще выше. Займет место нынешнего начальника, сам станет епископом.

Но минул год, за ним другой, там и третий, и четвертый, а трухлявый сморчок все не испускал дух. Зажился на свете, кряхтел и кряхтел. А Загаку не терпелось. Он спал и видел, как станет епископом, а там уж прямой дорогой пойдет в высшие жрецы.

А высший жрец однажды может стать пресвитером.

Загак видел пресвитера Тедекрию, когда тот наезжал с проверкой. Еще один зажившийся сморчок. Восемьдесят шесть лет старикашке, а все шамкает что-то, волочится по мраморным плитам, едва не наступая на полы мантии. А под ручку его — стыд и срам — калека придерживает. Подпирают друг друга, оба едва не падают.

Очень Загаку время упустить не хотелось. Пресвитер сейчас дряхлый, а его главный помощник и подпевала — больной и хромоногий. Прямо сейчас бы стать епископом, а там побыстрей рвануть в высшие жрецы, да оттеснить от пресвитера того калеку… эх бы Загак и развернулся тогда!

Но даже если Тедекрия и помрет прежде времени, даже если пресвитером и станет хромой Дзимвел — все равно неплохо, он тоже явно долго не проживет. Главное — успеть, пока пресвитером не стал кто третий — помоложе, да покрепче.

Очень Загаку хотелось самому этим третьим стать. А потом уж… и-эх!.. Будущее в должности пресвитера рисовалось ему исключительно яркими красками.

И когда ему исполнилось тридцать, когда епископ лично поздравил своего диакона, причем рукопожатие его оказалось неожиданно твердым, Загак решил, что больше медлить нельзя. Надо помочь святому человеку встретиться с его богами. Он слишком долго служит им, не видя их лика.

Разве это дело?

А тут как раз и случай удобный подвернулся. В провинцию Атора делал визит сам вице-король. Все губернаторы провинций и бургомистры внерайонных городов — из паргоронских господ, но вице-король, конечно, самый среди них особенный.

Великий Абиссалис — из родных детей Матери Демонов, он огромен и злопастен, у него в родне Черные Пожиратели, и он ест за тысячу человек. Все трепещут перед великим Абиссалисом даже когда он благодушен, а уж если вице-король не в духе, то просто хватает кого попало и перекусывает пополам!

И в день его посещения в главном соборе провинции проводилась торжественная служба. Лично епископ пел священные гимны, и подносил вице-королю священные дары, и приносил жертву, и освящал трапезу, и сам первым испивал кубок священного вина.

В этот кубок Загак подлил зелья бушуков.

Ему, как диакону, полагалось прислуживать епископу во время службы. Он подавал святой плат, и ритуальный нож, и все прочее, что требовалось по уставу. В том числе кубок, в который потом наливал вино… а в рукаве спрятал крохотный пузырек.

Загак и сам давно уж потихоньку нюхал зелье бушуков. Его не так сложно достать, если знаешь каналы. Оно не дозволено простым смертным, но разве же Загак простой? Разве диакон целой провинции может быть простым? Да и что худого может случиться с одной понюшки… или двух… или трех…

Но епископу он, конечно, сыпанул куда больше.

План был хорош. Зелье бушуков — не яд, вреда с него не будет. Просто епископ… расслабится. Сильно расслабится. И осрамится перед вице-королем, потому что не может не осрамиться человек, разом хватанувший такую дозу. Загак с одной-то понюшки каждый раз ощущал себя так, словно он владыка всего Парифата, а господа Паргорона у него на посылках.

А тут целый пузырек!

Очень, очень внимательно смотрел Загак, как епископ опорожняет кубок. Следил, как ходит вверх и вниз старческий кадык. Вкуса у зелья бушуков нет, пока внутри не окажется — ничего и не поймешь.

Вот! Глаза епископа стали похожи на мыльные пленки! Засверкали всеми цветами радуги! Сейчас что-то будет!

И… ничего не было. Ничего не случилось. Епископ блестяще провел церемонию. Отстоял службу, как ни в чем не бывало. Приложился напоследок к руке вице-короля и получил от того снисходительное урчание. Великий Абиссалис остался доволен, великий Абиссалис похвалил епископа и сказал доброе слово губернатору.

А Загак обливался холодным потом.

Он не успел сбежать. Едва все закончилось, как его призвали в покой епископа. Там старик уставился взглядом грифа, что увидел хороший кусок падали, и прошамкал:

— Ты что же, хитрый кир, серьезно думал, что я не замечу? Думал, что меня эта дрянь возьмет? Да я давно уже ее ведрами пью!

Загак обливался холодным потом. Стоял навытяжку и думал, что если вот сейчас схватить табурет потяжелее, да ударить с размаху, то блеваный старикашка просто рассыплется, как соломенное чучело…

Не схватил. Не ударил.

Не хватило духу. Здоровенный детина стоял втянув голову в плечи и трусливо лепетал, оправдывался перед лысым сморчком с трясущейся головой. Его обуяла безумная надежда, что епископ простит, смилостивится, что ему оставят жизнь…

— А ты и правда хитрый кир, — осклабился епископ. — Я тебя сразу раскусил. Прежний-то мой рыбу совсем не ловил — жадный был и глупый. Ты тоже жадный, но поумнее… так я думал. Я думал тебя наверх подпихнуть, в высшие жрецы. Там такие нужны. Чать и меня, убогого, не забыл бы.

Загак воспрял. Неужто⁈ Вместо кары — награда⁈ Епископу пришлась по душе его изворотливость⁈

— Но кто тебя учил кусать руку кормящую⁈ — взревел старик густым басом. Его глаза почернели, зубы заострились, на лысине вздулись два бугра. — Хотел меня свалить, выродок⁈ Да я тебя сгною!

Следующие минуты Загаку не запомнились. Перед глазами все плыло, он не видел белого света, пока епископ на него орал. А потом… потом тот снова заговорил тихо, а на стол лег исписанный пергамент.

— Выбор у тебя простой, — спокойно сказал епископ. — Либо я тебя сегодня же, лично принесу в жертву во славу богов наших и персонально великого Абиссалиса, либо подписываешь здесь.

— И… и что это?.. — пролепетал Загак тоненьким, почти девчоночьим голосом.

— А то же самое, — насмешливо сказал епископ. — Только не прямо сегодня, а через пару лун. Не слышал еще, не?.. Пресвитер Тедекрия на днях опочил, а дабы достойно его проводить, свершают пятикратную гекатомбу.

— Пятьсот жертв?.. — ахнул Загак.

— Истинно. Да не абы каких, а непременно добровольцев. Чтоб, значит, сами вызвались. Вызывайся теперь. Добровольцем. Или…

И епископ многозначительно посмотрел на свернутый кулечком набор для жертвоприношений. А на плечи Загака легли тяжелые руки.

Откажись — и потащат на алтарь, зарежут как барана.

Загаку не хотелось подписывать. Страшно не хотелось. Но умирать сегодня же ему не хотелось еще сильнее. Лучше уж через две луны.

Две лишних луны жизни — это целых две лишних луны жизни.

К тому же кто ведает пути богов? Две луны — долгий срок, за него многое может случиться. Вдруг да Загака помилуют или удастся сбежать? Вдруг через луну на берега священной земли высадится флот Авалии, и соларионы перебьют демонов и их жрецов, а Загака освободят и возвеличат, как их несчастную жертву?

И с этими мыслями Загак подписал. Добровольно отдал свое тело и душу Матери Демонов.

— Нет в тебе силы духа, — сказал епископ ему на прощание. — Мозгами тебя боги не обделили, но мелкий ты слишком. Мелкие страстишки, мелкие амбиции. Такие высоко не поднимаются.

Обидно это прозвучало. Всю дорогу Загак размышлял, как стоило ответить епископу, и строил планы мести. Слушал стук колес, смотрел из окна дилижанса, как поля сменяются лугами, те лесами, а те деревеньками — и перебирал в голове каждое слово этой последней отповеди. Теребил их, словно ножи, с каким-то злым отчаянием снова и снова вонзал в себя.

Дорога заняла три дня. По их истечении Загака привезли в столицу, а там устроили среди прочих священных жертв. И не в темнице какой, а в большой, хорошей гостинице, где кормили от пуза, а обращались со всем почтением. Следили, правда, в оба глаза, но в остальном жилось вполне и ничего.

И не две луны, а целых четыре! Небыстрым оказалось это делом — собрать целых пятьсот таких, кто сам, своей волей жизнь отдаст во славу Паргорона.

Причем непременно молодых и здоровых, как быстро понял Загак. Он-то думал, что в основном тут будет старичье, больные и дряхлые бедолаги, которым уже жизнь не в радость. Ан нет, среди жертв он оказался едва ли не самым старшим.

Хотя им не очень-то давали общаться. Загак бы и рад, но на ночь их запирали, а днем следили, чтобы не сбивались в группы, не перешептывались. Самых непокорных держали под особым надзором, да и вообще от тюрьмы это отличалось только хорошей кормежкой, да учтивым обхождением.

При этом Загак не оставлял мысли о побеге. Местечепль, столица Легационита, лежит на берегу Эрифского залива, и сюда заходят суда из Лабурии и Островитании, да и других стран. Если прокрасться на борт или подмаслить кого-то из мореходов, можно сбежать.

Или податься на север, к порталу. Его, Загак слышал, бдительно стерегут, но если все же миновать внешнюю охрану, то будешь спасен. Портальная станция принадлежит волшебникам Мистерии, и с демонитами они не дружат, так что беглецов не выдают.

А то и просто по побережью двинуть, на границу с Лабурией. В страну гоблинов неохота, они людей почем зря убивают, а то и жрут, но не всех же поголовно. Там еще неизвестно, как обернется — то ли убьют и сожрут, то ли нет.

А здесь смерть неминуема.

Вот эти три варианта обдумывал Загак. Есть и другие, конечно, можно сбежать в Тхра, Иллюзию или Страну Снов, да только до их границ далеко. Весь Легационит придется пересечь с востока на запад.

Портал или Лабурия гораздо ближе, а гавань так вообще из окна видно.

Правда, сначала нужно выбраться из заточения. А это самое сложное. Четыре луны Загак провел в этой гостинице, прочел кучу книг и даже немного располнел, но выхода не нашел.

Прислуга казалась неподкупной, да и нечем Загаку было ее подкупить. Стены прочны и надежны, а окна забраны решетками. А сторожат добровольцев не смертные, а демоны, огромные страшные храпоиды. И еще злобоглаз постоянно висит над крышей, видит всё и всех.

При этом многие из собратьев по несчастью бежать вовсе и не хотели, а жертвами себя не считали. Многие тут в самом деле вызвались добровольно — одни из истовой набожности, другие от великого горя. Была группа полудурков, которые всех уверяли, что это все такое испытание, что в жертву их вовсе не принесут, а наоборот, возвысят и наградят за преданность и усердие в вере.

С этими Загак даже не заговаривал. Сообщников искал среди подобных себе. Тех, кто записался в добровольцы, чтобы просто отложить смерть на пару лун. Воров, убийц и богохульников.

Матерый убийца Хиторик, островитанский пират Озак, трущобная воровка Ильтира, брачный аферист Гиздор и еще парочка таких же отпетых. Загак выделил их среди прочих и старался как бы невзначай оказаться рядом, перемолвиться словом-другим. Те, правда, его сторонились, потому что о нем знали, что жрец, да еще и диакон. Прошел слух, что Загак — подсадная утка, что он наушничает охранителям.

Загак действительно наушничал. Он делал ставку на то, что собрать пятьсот жертв — дело непростое. Этим занимаются люди по всей стране, в Местечепль отовсюду везут добровольцев. Каждый день в гостинице появлялось несколько новых лиц — когда всего двое-трое, а когда и целая дюжина. И если в последний день окажется собрано не ровно пятьсот человек, а, скажем, пятьсот один, то лишнего же они отпустят, верно? Причем это будет не тот, кто искренне хочет лечь на алтарь, и не кто-то из настоящих преступников, а кто-то, кто в живом виде может принести больше пользы, чем в мертвом…

Например, тот, кто следит за неблагонадежными и докладывает куда следует.

Правда, свора пресвитера и сама прекрасно видела, кто тут неблагонадежный, так что на долю Загака ничего не оставалось. Самых неблагонадежных вообще все время держали взаперти. Из-за одной двери доносились безумный хохот и проклятия. За другой кто-то распевал гимны Солары, севигистской богини солнца. Чистым и ясным голосом, в котором звучали смирение и обреченность.

Возможно, в конце концов Загак и нашел бы путь на свободу. У него уже что-то начало наклевываться, он кое с кем договорился, узнал в гостинице все ходы и выходы, нашел среди прислуги человека жадного и глупого, способного купиться на посулы… но тут наконец доставили пятисотого добровольца. Сборы затянулись, так что Загак уже стал думать, что времени впереди еще полно… но на исходе четвертой луны их собрали, вывели наружу и под конвоем храпоидов повели в великий храм.

Там ожидало пиршество. Роскошная трапеза, с музыкой и танцами. Набожные остолопы ликовали, что пришел заветный час. Всякое дурачье радовалось изысканной жратве, поскольку иного их куцые умишки не воспринимали. Исполненные фатализма сидели молча и некоторые даже не притрагивались к еде.

А Загак продолжал искать путь к побегу.

Но скрыться отсюда, из-под бдительного надзора храмовой стражи, безжалостных храпоидов, колченогого пресвитера Дзимвела и самой настоящей ларитры оказалось вовсе немыслимым. Даже в отхожее место их водили под присмотром — Загак уж в этом убедился, ибо за ночь отпрашивался трижды. Он готов был нырнуть в яму с нечистотами, если б то дало хоть малейший шанс.

Но его бы просто вытащили, вымыли и вернули. Возможно, еще бы и избили, а этого Загак не хотел. Он уродился рослым и крепким, но драк всю жизнь благоразумно избегал, потому что не переносил боли.

И наутро, после ритуального омовения, он в числе прочих шагал к огромной арке. В голове продолжали вертеться планы побега, но уже на одном отчаянии, потому что Загак безумно хотел жить и не верил, что через несколько минут все закончится.

Тут хотя бы не было алтарей и жрецов с ножами. Загак ожидал увидеть стандартные декорации, но вместо них был портал… куда-то. Загака это, впрочем, не порадовало — он сразу понял, что в этот раз господа Паргорона измыслили для смертных своих рабов нечто особенное, но отнюдь не в хорошем смысле. Понял, что вместо быстрой смерти на алтаре его ждет долгая и мучительная там, на другой стороне…

…На другой стороне он кричал. Позорно вопил, пока мелкие твари тащили его в чрево Матери Демонов, а какой-то бушук брезгливо тыкал в лицо стеком. Он прервался только когда Матерь Демонов заговорила с ним, когда услышал в голове ее слова… только были это не самые лестные слова.

— Ты хитер и умен, — молвила Мазекресс таким голосом, словно заговорили сами земля и море. — Но не более того. Твои страсти и амбиции слишком мелки, а дух слаб. Ты подвержен пагубным привычкам. Подл, но при этом недальновиден. Нагл, но труслив. Я не стану тратить на тебя свои дары. То, что ты будешь одним из моих детей — уже великий подарок для тебя. Ты сможешь начать все заново. Если моя утроба не отвергнет тебя.

Это было обидно услышать. Так обидно… все перерождение Загака прошло под сенью этой обиды. Возможно, он потому и оказался среди выживших — его грызла досада, и он цеплялся, хватался за жизнь, за свою сущность… но он плохо помнил подробности.

Первые дни новой жизни он тоже толком не помнил. Загак вышел из чрева беспамятным животным, он не понимал, где находится и кто он вообще такой. Ему безумно хотелось есть и спариваться и он, кажется, кого-то убил… а потом в джунглях случилось еще что-то… когда он очнулся, на него смотрел пресвитер Дзимвел.

Загак его узнал. Даже в том состоянии — лицо оказалось знакомым. Пресвитер отрастил хвост и крылья, его кожа изменила цвет, он помолодел, подрос и обзавелся рогами, но лицо почти не изменилось.

У них у всех лица почти не изменились.

Со временем Загак вновь осознал себя и все вспомнил. В том числе — слова Матери Демонов. Он потом расспрашивал других фархерримов и выяснил, что были и другие подобные ему — с кем Мазекресс заговорила, но не одарила.

Большинству она вообще ничего не сказала. Двенадцатерым… точнее, тринадцатерым оказала особую милость и одарила великими Ме. Но несколько человек, в том числе и Загак, прошли по краю, стали «почти апостолами». Матерь Демонов явно колебалась на их счет, и у них тоже были шансы попасть в число избранных… но все-таки они остались за бортом.

Среди таких отвергнутых оказались и двое старых знакомцев Загака — Озак и Гиздор. А воровка Ильтира попала в число апостолов, и Загак этому безмерно удивился. Понятно, Дзимвел, понятно, Агип, но чем прельстила Матерь Демонов эта трущобная крыса? Ильтира же дрянь, ничтожество.

Хотя среди тех пятисот почти все были дрянью. Отбросы общества, подонки, жалкие и сломленные люди либо фанатики с протекшей крышей. Не так уж и богат был выбор у Матери Демонов.

И все же — чем воровка Ильтира-то уж лучше Загака? Да и большинство других апостолов, если уж на то пошло. Горшечница, повитуха, посудомойка, циркачка, охотник, жестянщик, портной, юродивый… да они почти все были ничтожествами!

На их месте должен был быть Загак!

Загака это доводило до исступления. Гиздор, Озак и другие не так близко это приняли, им Мазекресс сказала не настолько обидные слова. Но Загак… его сверлило, грызло чувство того, что ему показали что-то большое и вкусное… а потом вернули на полку, сказав, что он не заслужил.

Он даже говорил потом с Мазекресс. Спустя несколько паргоронских недель тайком долетел до нее и умолял все-таки наградить, дать и ему хоть что-то, хоть малую толику того, что получили апостолы.

— Матерь, прошу тебя! — валялся ничком Загак. — Я изменюсь! Я стану таким, как ты пожелаешь!

— Поздно, — только и ответила Матерь Демонов. — Могущество уже роздано, и я не стану отрывать от себя новые куски. Малые Ме ничем тебе не помогут, а великое я для тебя создавать не стану.

И она действительно не дала ему даже крохотного Ме. Хотя многих других ими одарила, в том числе совсем уж жалких личностей, бывших нищих, поэтов и деревенских дурачков. На мелкие подарочки Мазекресс для своих детей не скупилась… ни для кого не скупилась, кроме Загака.

Он прекрасно понимал, почему это так. Из-за того, что Загак напортачил сразу после рождения. Нечаянно убил какую-то девицу и пытался убить другую. С тех пор он нелюбимый ребенок.

Если она так тряслась над ними, могла бы что-то и сделать для того, чтобы защитить друг от друга.

И однако даже несмотря на обиду — Загаку понравилось быть демоном. Просто паргоронски понравилось. Он со смехом теперь вспоминал, как трясся от страха в той тюрьме-гостинице.

Да коли б знать тогда, что его тут ждет, он бы сам вытребовал у епископа тот пергамент! Поставил бы не одну, а сто подписей!

Демоническое житие оказалось как раз по нему. Ну да, теперь он проклятая душа, пожранная Тьмой тварь… у Загака давно рассеялась иллюзия, что господа Паргорона — благие божества. Но какая разница? Главное, что он теперь бессмертен, он не покинет бренный мир лет в семьдесят или даже раньше, а вечно будет наслаждаться всеми земными благами и плотскими удовольствиями.

И тем не менее, он был доволен не всем. У демонического существования оказались свои сложности. Здесь слишком многое зависит от могущества. Чтобы быть сильнее других, нужны особые способности, и простому демону их получить нелегко.

А было бы легко — они были бы у всех.

Каждый раз при виде Дзимвела или другого апостола Загак ощущал злую зависть. Хотел попасть в их число. Тоже получить большую силу, превзойти простых фархерримов, как те сами превосходят смертных.

У них всех появились счета в Банке Душ. Это тоже большая сила — если счет большой. Если накопить порядочно — можно приблизиться к апостолу.

Но до такого уровня копить очень долго. А если счет невелик, проку от него не так и много. Условки можно либо тратить, как обычные деньги, либо сжигать, творя чудеса, но они в любом случае исчезают. А Ме с тобой всегда, они не зависят от счета и для них не нужно пожирать души.

Загак не увлекался душеловом. Слишком много суеты. Да и опасно. Некоторые из самых рьяных ловцов погибли или бесследно исчезли — одни позарились на слишком опасную добычу, другие зарвались и их схватили небесные лесничие. Жизнь ловца душ оказалась полной риска, и Загаку это не понравилось.

И однако на восьмом году новой жизни он таки получил хорошее, серьезное Ме.

Это вышло случайно. Загаку сказочно повезло.

О, давно так Загаку не везло в жизни!

Началось с того, что он просто смотрел кэ-око. Одно из любимых занятий Загака в этой новой жизни. Кэ-сеть — это как дальнозеркала, но гораздо лучше и интереснее. А еще — доступное каждому, у кого есть кэ-око, но оно тут есть даже у последних храков. Любые зрелища на любой вкус, от видовых картин до кровавых гладиаторских шоу.

И когда Загак смотрел очередную часть длиннющей истории «Кого и как вы убили», где простые демоны просто рассказывали о своих маленьких горестях и победах, он увидел рекламу вещевой лотереи. Участие стоило всего десять эфирок, а среди призов были Ме, в том числе и очень неплохие.

Загак ни на что не надеялся. Он просто решил, что десять эфирок — это не потеря. И походя купил билетик.

А через семь дней стал обладателем главного приза. Великолепного Ме Тысячеглазого Соглядатая.

Другие фархерримы, конечно, обзавидовались. Причем Загак поначалу не говорил, откуда у него такая прелесть — делал загадочное лицо, таинственно посмеивался. Но Дзимвел сразу же заподозрил, что Загак — шпион, что ему это вручила Лиу Тайн, Каген или Ге’Хуул… ну да, это же просто идеальное Ме для шпиона.

Но это было бы слишком разоблачительно — вручать своему агенту вот такое. Это все равно что повесить ему на грудь табличку: «Я шпион, спроси меня, на кого я работаю». Это Дзимвел тоже сразу понял, но прямого ответа в конце концов потребовал.

Они все его потребовали. Дзимвел, Агип, Яной, Кюрдига, Ильтира… они обступили Загака и сказали, чтобы говорил правду, иначе его разорвут на столько частей, сколько глаз в его Ме.

Ну Загак и ответил. Даже выигрышный билетик показал.

Апостолов это разочаровало. Загак потом понял, что убивать его Дзимвел не собирался, что его хотели перевербовать, сделать двойным агентом. Но Загак шпионил только для самого себя и только ради удовольствия, потому что прекрасно помнил, как вообще сюда попал.

Он не собирался повторять прежних ошибок и если до выигрыша в лотерею еще лелеял какие-то замыслы, планчики, каверзы, то после него решил, что исчерпал удачу на многие годы вперед. Теперь он просто наслаждался жизнью.

Многим, кто видел его впервые, Загак казался грубым, недалеким амбалом. Но внешность обманчива. Бывший жрец любил поэзию и музыку, ему нравились утонченные удовольствия и женщины. Он знал толк в колких остротах, но мог и поддержать светскую беседу.

А вот суетиться он не любил. И заполучив подобное Ме, почти перестал перемещаться. Целыми днями полеживал в гамаке, читал книги, слушал классическую музыку… ему очень понравился доступ к музыке и литературе тысяч миров.

И одновременно наблюдал за своими недосородичами. О большинстве из них Загак был невысокого мнения, многих полагал дегенератами, а некоторые были ими и на самом деле, потому что не все вышли из чрева Матери в здравом рассудке.

Но даже за дегенератами он приглядывал. Потому что любой мог оказаться настоящим шпионом кого-то из демолордов или шишек помельче. Загак даже не сомневался, что среди фархерримов такие есть, что владыки Паргорона давно обзавелись в Урочище Теней глазами и ушами. Но этим настоящим шпионам, разумеется, не выдали настолько разоблачительных Ме… или же выдали, только они их благоразумно скрывают.

В отличие от Загака. Этот своего не скрывал — он им похвалялся. Перед его взором теперь словно плавали сотни окошек, и за каждым было что-то свое. Загак глядел на все одновременно, и если за каким-то происходило что-то интересное — увеличивал, раскрывал во всю ширь.

Он мог направлять их куда угодно или просто позволять плавать куда ветер понесет. Одни постоянно следовали за Дзимвелом, Агипом и прочими апостолами, другие все время витали над важными местами урочища и за его пределами. К сожалению, за Кромку отдельно от хозяина не перемещались, в космос уплывать тоже не могли, но Загаку и того хватало.

— … Мне и того хватает, друг Кардаш, — закончил он свою историю. — Мои помыслы совершенно чисты. Я не шпион и не предатель. Может быть, мне не помешало бы немного больше признания со стороны, но вообще меня все устраивает. Я счастлив тем, что имею, и не гонюсь за большим.

— Скромняга парень, — одобрил Кардаш. — А наговорил ты мне все это зачем?

— В смысле? — не понял Загак.

— В прямом. Я просил рассказать о твоем народе, а ты мне про свою жизнь и взгляды вывалил бочку пирогов. Но ладно, спасибо и на том. Это было познавательно и поучительно. Тебе снова повезло, Загак.

— М-м-м?.. — хмуро спросил лысый фархеррим.

Тон Кардаша ему не понравился, но Загак это проглотил.

— Ты встретил меня. Я тоже совершил немало ошибок в прошлом. И я тоже имею свое видение нашего будущего. Раз уж я получил второй шанс. Может быть, мое видение близко к твоему, Загак?

— Может быть, — подозрительно произнес тот.

— Ну и отлично. Будь здоров. Надумаешь снова шашлыки жарить — зови.

И Кардаш вразвалочку удалился. Он пока еще плохо владел крыльями, предпочитая ходить, а не летать.

Загак долго и пристально смотрел ему вслед. И сидящая на его коленях самоталер смотрела — испуганно, растерянно… но обрамленные длинными ресницами очи сверкали холодным блеском.

А секунд через десять летающие вокруг глаза Загака разом мигнули, и он сказал:

— Все, ушел. Больше не видит нас и не слышит. А ты все видела и слышала?

— Конечно, господин мой, — прощебетала демоница. — Каждое словцо, что изволили проронить твои уста.

— Мои уста ничего нового не проронили, — отмахнулся Загак. — И его тоже, к сожалению. Но ты передай своей госпоже, что я буду следить за этим новеньким. Буду глядеть во все глаза.