Крылья Паргорона

Глава 4 Я просто не хочу больше жить

По джунглям словно несся водяной поток. Живая буря, хлещущий ручьями вихрь. То разливающийся, то собирающийся вновь. Существо не столько бежало, сколько перетекало с места на место, выпуская волосяные щупальца, хватаясь ими за стволы и лианы, перебрасывая себя с огромной скоростью.

Выстрелил длиннющий жгутик. Туго скрученная прядь волос схватила на лету птицу и втянула в недра существа. Короткий вскрик, чавканье — и мелкий зверодемон исчез в пасти. Осыпались выплюнутые перья.

Джунгли вокруг затихли. Все зверье уже знало, чьи это охотничьи угодья. Айчапы, реберисы и вагшоки замирали и прятались, когда слышали шорох и свист, слышали шуршание волосяных струй.

Звери крупные и сильные, конечно, не так волновались. Могучие антарнохи, злобные караки и прекрасные двуроги не уступали этому новому хищнику и не бежали от него сломя голову. А огромный уртуб едва сам не втянул его в пасть, просто мощно вдохнув.

Существо возвращалось с охоты. В этом мире оно жило вольготно и привольно, хорошо питалось и год от года становилось крупнее и сильнее. Ему не разрешали нападать на фархерримов и званых гостей… но есть же еще гости незваные. Каждый день существо обегало урочище, высматривая тех, кому здесь быть нельзя, кто зашел без спроса… кто вкусно выглядит.

Движение! Все глаза уставились в одну точку. Волосяные щупальца собрались в пучок, волной подались вперед, понесли хозяйку к цели… прыжок!.. падение сверху!..

Всего лишь реберис. Множество когтистых рук разорвали его в клочья, зубастая пасть перемолола мясо с тонкими костями. Разбросанные по всему телу глаза вновь смотрели в разные стороны, выглядывали новую добычу или того, для кого существо само может оной стать.

Донесся ласковый свист… то есть не свист, а зов. То не был звук, но существо сразу обернулось, встрепенулось и понеслось туда, где качались деревья, разлетались чешуйчатые птицы и колыхался в воздухе пузырь мизитахрия, на которого только что обрушился аргер.

Мизитахриев трогать нельзя, существо это усвоило. Мизитахрии — скотина фархерримов. Пастырь сердится, если другие демоны трогают мизитахриев — а существо не хотело сердить Пастыря. Оно любило Пастыря… и немного хотело съесть, но только потому, что фархерримы невероятно вкусные.

Не то чтобы существо часто их ело… ему не позволяли. Это было жестоко. Самая вкусная вещь на свете, и ее тут полно. Ходит повсюду, летает. Спит в огромных цветах. Проще простого подкрасться и откусить кусочек.

Но не позволяют.

Вот и Пастырь. Захватил аргера и удерживает. Существо ускорилось, потому что если успеть помочь или хотя бы оказаться рядом, ему перепадет кусочек. Аргеры совсем не такие вкусные, как фархерримы, но все же гораздо вкуснее реберисов и других зверей.

Аргер отчаянно вырывался. Он не нападал на мизитахрия, в них и мяса-то почти нет, они внутри пустые. Просто хотел поживиться медовым молоком. Аргеры его страшно любят, сразу летят, если видят над кронами раздутый кожистый пузырь — а у фархерримов мизитахриев целые стада.

Они их молоком детей кормят, да и сами уплетают, да еще и готовят на нем всякое. Существо не раз и не два угощали этим всяким женщины и дети, а существо нехотя жевало подачки, глядя на самих угощающих.

Лучше бы кусками самих себя угощали. Как мама.

Мама была доброй. И злой. Доброй — потому что сделала существо, кормила его и подарила свои плоть и дух. А злой — потому что не дала больше, а потом еще и отослала от себя. Бросила.

Она сказала, что дает самое важное — зубы, глаза и руки. Существо должно съесть их, чтобы стать полнее. Цельнее.

Законченной.

У существа есть и другие части существа, но это теперь навсегда будет сильное. Как у самых сильных демонов. Как у фархерримов.

Фархерримы такие вкусные, потому что мама была фархерримом.

— Хисаданних! — донесся оклик.

Существо перевело множественный взгляд. Да, Хисаданних. Имя. Его имя. Ее имя. Она — Хисаданних.

— Привет, Пастырь! — сказала она, перемещаясь к бронзовому фархерриму. — Я охотилась! Хисаданних охотилась!

— Ты молодец, — коснулся ее волос Пастырь. — Успешна ли была охота?

— Да! — оскалилось существо.

На землю упала прозрачная слюна. Существо разглядывало Пастыря, любовалось им.

Он красивый. Самый красивый. Все фархерримы красивые, но никого нет лучше Пастыря. Он ловкий, быстрый, сильный. У него бронзовая кожа, орлиный нос, широкие плечи и гордая осанка. Мало разговаривает, зато лучше всех охотится. Лучше всех понимает даже тех, кто не говорит. И лес.

Поэтому он самый умный. И добрый. Он ко всем добрый, но Хисаданних особенно приятно, что он такой добрый к ней. Он ее выделяет.

Как же хочется откусить от него кусочек.

— И у меня успешна, — сказал Пастырь, сбрасывая тушу аргера. — Были такие же?

— Да!

— Значит, не один. А еще кто-нибудь был?

Существо задумалось. Кто-нибудь?.. Много кого было. О ком Пастырь спрашивает?

К туше уже бросились два костяных кота. Сгустились из воздуха, появились из ниоткуда. Опустил к мясу морду и ручной двурог — да еще грозно захрапел, уставился налитыми кровью глазами. Существо заволновалось, но тоже метнулось к аргеру, пока все не сожрали. Только покосилось на Пастыря — позволяет ли, не прогонит ли?

Не прогнал. Даже оторвал существу особый кусок. Отхватил огромным блестящим когтем, кинул отдельно и снова спросил:

— Ну? Был кто-нибудь?

— Да, — сказало существо, хватая мясо.

— Перечисли.

— Ум-мум-мум…

— Хисаданних, не заставляй меня смотреть самому. В твоей голове.

Существо немного тревожно вытянуло шею. Ему не нравилось это. Когда Пастырь залезал… туда. Было неприятно. Зверям такое нормально, но Хисаданних — не зверь. Не зверодемон, а демон. Просто не такая умная, как Пастырь и другие, поэтому он может залезать ей в голову. Не может управлять, как обычными зверями, но может… немного управлять.

И с каждым днем он делает это все лучше.

Хисаданних это не нравилось. Но Пастырь вкусно кормил и не обижал. Он давал бегать почти везде, где хочется. Даже играл с ней. Говорил, что она смышленая. Особенно когда Хисаданних рассказывала все, что видела своими глазами — а их у нее много.

С Шепотом и Тенью Хисаданних раньше тоже играла. Когда те были котятами. Но это было давно, целых один, два… три года назад. Тогда Хисаданних и сама была котенком… нет, была маленькой Хисаданних. Ее тогда воспитывала Наставница, и она играла с маленькими фархерримами и котятами.

Теперь Шепот и Тень с ней не играют. Они слишком выросли и играют только с добычей. Хисаданних не добыча, но и они — не добыча. Если она слишком к ним приближается, они издают… молчание. Костяные коты очень тихие, о них обычно и не знаешь, пока они не начинают тебя рвать.

Но это очень многозначительное молчание. Такое молчание, когда сразу понимаешь, что лучше отступить… иначе с тобой начнут играть.

— Хисаданних… я видела трех рогатых двуногих, — сказало существо. — С острыми блестяшками. Хисада… я к ним не подходила. Испугалась. Они не заходили глубоко, только постояли на границе, посмотрели и ушли. Хиса… я следила за ними, но они не вернулись. Хи… я больше никого не видела.

— Гохерримы, — цокнул языком Пастырь. — Опять. Ладно. Молодец, Хисаданних, ты все правильно сделала. Идем.

— Домой? — спросило существо.

— Домой.

Домой возвращались все вместе, но немного по отдельности. Не будь тут Пастыря, все бы моментально передрались. Шепот и Тень набросятся на Угара, Клык нападет на Быстрого, а Искра… Искра, наверное, на Хисаданних. Искра ее не любит… хотя Искра никого не любит. Она громоед, а громоеды злые и нападают на всех подряд, хотя и непонятно зачем, ведь мяса-то громоеды не едят.

Они прошли мимо деревьев с мертвецами. Хисаданних давно выучила этот путь вдоль незримой границы урочища. Пастырь любит на всякий случай сделать лишний круг. А Хисаданних и не против, ей приятно гулять с Пастырем и остальными.

У деревьев Пастырь приостановился. Взмахнул крыльями, повис в воздухе, выбрал ветку получше и насадил на нее голову аргера… хотя как голову? Аргеры похожи на бугристые комки с четырьмя пастями и страшными когтями. Пастырь насадил половину черепа с налипшим тут и там мясом, с клычищами, с торчащими жилами. Получилась такая огромная страшная маска.

Деревья с мертвецами и сами по себе стража. Это сатинкаге, жадные деревья. Их кора очень клейкая, а из нее растут мелкие шипы, и если кто-то по незнанию их касается — прилипает намертво. А сатинкаге тянет из него жизненную силу, как нормальные деревья — воду из земли.

Некоторые из этих мертвецов не были мертвецами, когда Пастырь их туда посадил. Кровь или мясо сатинкаге не нужны, но они ничего не выпускают из своих колючих объятий, так что трупы могут потом висеть много лет, пока совсем не сгниют.

И даже после этого остаются кости.

Самые старые сатинкаге сплошь покрыты костями, но это все равно не отпугивает животных, которые иногда ухитряются урвать себе кусок — а иногда становятся новыми жертвами. Сатинкаге потому и не отпускают трупы — чтобы приманивать на них новую добычу.

А фархерримы вешают на сатинкаге тех, кто раньше бы на них никогда не оказался. Сильных демонов. Говорящих демонов. Демонов, умеющих колдовать.

Чтобы другие демоны, умеющие говорить и колдовать, понимали — в этот лес заходить нельзя.

Но как сатинкаге цветут! Огромные розовые благоуханные цветы! Хисаданних всегда любовалась, пробегая мимо.

Дом Пастыря стоял подальше. Жить среди сатинкаге мало кому нравится. Он на краю урочища, но все-таки не на самом краю. Под сенью старого штабората стоит домик, и в нем живет Пастырь.

А с Пастырем… Она.

Как раз вышла из дома. Вешает фонарь. Хисаданних уставилась на Нее всеми глазами, и в груди сперло дыхание.

Она очень красивая. Красивее всех. У Нее серебряная кожа, струящиеся шоколадные волосы, высокие скулы, чуть вздернутый нос, шелковая кожа и большие серые глаза. Она изящная, как молодое деревце, и каждое движение полно природной грации, о которой Она и сама не догадывается. Когда Она ходит, то совсем не шумит. Ветки не трескаются, листья не шелестят. Даже когда Она не летает, то будто парит над землей, а не ступает по ней. Если Она улыбнется, то это как солнечный луч, а если даже просто посмотрит — внутри что-то екает.

И Пастырь все время смотрит на Нее, как на… как никогда не посмотрит на Хисаданних.

Никогда не посмотрит.

Ветцион не замечал, как таращится Хисаданних. Он крался к Ильтире. Та еще не заметила, что он вернулся, а такие моменты крайне редко случаются. Ильтиру очень сложно застать врасплох, но прямо сейчас она не ждет нападения, потому что это их дом, вокруг ловушки и хищные деревья, а зверье сплошь ручное.

И Ветцион в последний момент ускорился. Прыгнул. Схватил Ильтиру сзади, вскинул в воздух — и та вскрикнула от неожиданности. Совсем не как демон — как простая девушка.

И тут же исчезла. Растворилась в воздухе. Стала невидимой даже для демонов, исчезла на всех уровнях восприятия… кроме телесного! Ветцион по-прежнему ощущал в руках теплую кожу, гибкий стан…

— Ого, какую добычу я взял! — воскликнул он. — Никак не разберу, что же это такое! Не видно ничего, придется наощупь! Так, ну-ка посмотрим… ага, это рука… плечо… а тут что-то интересненькое!.. Неужели это все мне⁈ ух-х!..

В подбородок врезался невидимый локоть. Ильтира брыкалась и хихикала, ей было щекотно, и она случайно врезала Ветциону в лицо. Тот рассмеялся и опустил ее на землю.

— Извини, извини!.. — все еще хихикая, сказала Ильтира, становясь видимой. — Не подкрадывайся так, я могу убить ненароком!

Это было шуткой только наполовину. Ильтиру в урочище прозвали Ассасином, поскольку именно этим она и занималась. Как еще назвать невидимую убийцу?

— Я надеюсь, ты все-таки меня пощадишь, — сказал Ветцион, вкладывая ей в ладони горсть ягод.

— Ну не знаю, меня так легко не купишь… ого, ежевика!..

Ильтира обожала паргоронскую ежевику. Ее все обожают, но она за нее душу готова продать.

В смертной жизни Ильтира росла в центральных областях Легационита. Там степи, климат засушливый. Ее любимой ягодой тогда была полуница, но в Паргороне она не растет. Зато есть паргоронская ежевика, а еще ягоды кичи, бушучьи серьги и янционика.

Янционики Ветцион тоже набрал. Ее ягоды очень крупные и красные, как кровь. Эти шарики висят на ветвях и покачиваются так, словно куст следит за тобой. Их очень любят демонические птицы… и Ильтира. Возможно, это была бы ее любимая ягода, если бы не паргоронская ежевика.

В Туманном Днище довольно много ягод. Фруктов и вообще плодов почти нет — разве что отвратный на вкус исгодын. А вот ягоды в этих сумрачных джунглях созревают неплохо, только надо уметь их собирать.

Знать места. Различать съедобные и ядовитые. Не попасться на шипы или в пасть дереву, на котором эти ягоды растут. Не съесть ошибкой ту ягоду, которая потом разрастется внутри тебя, убьет и вырастет новым кустом на трупе.

Это Паргорон, тут ты либо разбираешься в таких вещах, либо умер.

Впрочем, для высших демонов джунгли не так опасны. Ветцион с Ильтирой пятый год жили здесь, отдельно от остальных, и ничего не собирались менять. Ветцион даже выстроил им дом — сам, без помощи Мауры или Каладона.

Он это делал не в первый раз. В смертной жизни он тоже ставил себе дом… только не успел достроить.

Ильтира не расспрашивала… они вообще друг друга не расспрашивали, потому что оба не любили вспоминать прошлое… но по обмолвкам она со временем узнала, что он был охотником, два года отслужил в егерском батальоне, а после войны женился и стал строить дом.

Не достроил. Его молодая жена умерла родами, а спустя несколько часов скончался и недоношенный сын…

— … Ты добровольно предлагаешь себя в жертвы Паргорону? — с интересом спросил жрец.

— Да, — хмуро кивнул Ветцион Мондьевар.

— Ты молод и здоров, насколько я вижу. Отчего такое желание? Ты настолько набожен?

— Нет, я просто не хочу больше жить.

— Что же… мы всегда рады помочь в таком деле. Подпиши здесь и раздевайся. Одежду можешь сложить в тот сундук. Кому передать твои вещи?

— Кому хотите. Мне ничего больше не нужно и у меня никого больше нет.

— К твоему счастью, смерть — великий утешитель, — сказал жрец, разворачивая набор для жертвоприношений. — Твои вещи будут переданы в сиротский приют.

И через несколько минут Ветциона принесли бы в жертву демонам, как принесли до него миллионы других, но тут в ритуальную вошел аколит. Он с поклоном подал жрецу свернутый трубкой пергамент, присовокупив, что прочтению подлежит незамедлительно. И жрец улыбнулся Ветциону, попросив обождать буквально одну минуту… но по прочтении он не воздел ножа, как было ожидаемо. Он посмотрел на Ветциона с интересом и молвил:

— Ты молод и здоров. Тебе повезло. Если ты согласишься немного подождать, то взойдешь в круг смерти в качестве особой жертвы и принесешь Паргорону не малую пользу, но великую. До тех пор же ты будешь пребывать в довольстве и счастии.

— Мне все равно, — повторил Ветцион тусклым голосом.

— Тогда подпиши вот здесь.

Так Ветциона отправили в столицу, и следующие три луны он провел в ожидании отложенной смерти. За этот срок его печаль не остыла, а намерения не изменились. Он без страха шагнул в портал, ожидая, что его разорвут в клочья или сожрут заживо… ему было все равно, слишком сильное горе жило в сердце бывшего егеря.

Но вместо этого его поволокли в чрево гигантского чудища, и в голове зазвучал голос, похожий на материнский:

— Ты совершенно не сопротивляешься. Немногие из тех, кто здесь сегодня, искренне желали этого, но ты желаешь искренне. Однако я не вижу в тебе ни капли преданности Паргорону. Каковы твои мотивы?

— Я хочу умереть, — ответил Ветцион.

— Возможно, в моем чреве ты умрешь. Шансы на это — пятьдесят процентов.

— А… что если я не умру? — впервые растерялся Ветцион.

— Тогда ты станешь иным существом. И хоть твой дух и омрачен горем, хоть и направлен на прекращение существования, он воистину силен. Ты получишь Ме, и я предлагаю тебе выбрать, сколько именно их будет.

— Мне нужно только одно…

— Да будет так.

Ветцион имел в виду, что хочет только одного — умереть. Но он не успел договорить, ибо его погрузили в саркофаг.

И в итоге смерти он не обрел. Вместо нее он получил Короля Зверей, крайне могущественное Ме, дающее власть над любыми неразумными существами, в том числе демонами. Выйдя из чрева Мазекресс, он услышал вокруг себя потоки жизни, ощутил пульсацию джунглей, а память о прежней жизни затуманилась.

Так появился апостол Пастырь.

Однако детей в этой новой жизни Ветцион не завел. А Ильтира не давила, хотя и не отказалась бы, заведи он о том речь. В конце концов, спешить некуда, что бы там ни болтали Дзимвел с Агипом. Теперь у них впереди вечность. Даже если остальные демоны ополчатся на фархерримов — они двое просто уйдут за Кромку и найдут другой лес.

Может быть, там будет еще больше ягод.

На душелов Ветцион с Ильтирой ходили либо по очереди, либо вместе, но не слишком часто. Не в последнее время. Первые годы они то и дело шныряли за Кромкой, усердно добывали условки, пару раз даже едва не засыпались, и их счета в Банке Душ заметно подросли. Но со временем оба к этому поостыли. Как и большинство демонов, они стали забирать лишь то, что само идет в руки, а в остальное время просто избегали расточительности.

Они примирились с тем, что они демоны. Что Ветцион, что Ильтира в смертной жизни многое пережили и не слишком жалели, что ее покинули. Свое нынешнее существование они со временем стали воспринимать как своего рода посмертие и просто жили, как живется, не особо думая о завтрашнем дне.

За них об этом дне думал Дзимвел.

Вот уж кто спокойно жить не умеет, вот уж кому постоянно что-то нужно — если не себе, то Народу, если не Народу, то Матери, если не Матери — еще кому-нибудь. Он первый эмиссар Мазекресс, мальчик на побегушках у Темного Господина, заместитель банкира Бхульха, служит в Седьмом легионе, лет десять был бургомистром в каком-то городе… и это только те его дела, о которых Ветцион с Ильтирой знали.

И их вполне устраивало, что он взвалил на себя и управление урочищем. Хочет Дзимвел быть их старостой, вождем, первожрецом, богом-императором — пусть будет, если ему нравится.

А у них есть дом в лесу и они сами.

— … Знакомься, это Ветцион и Ильтира, — раздался слишком, чересчур знакомый голос. — Их прозвали Пастырем и Ассасином.

Ветцион и Ильтира нехотя разомкнули объятия. Ильтира кинула в рот последние ягоды и насторожилась. Ветцион шевельнул пальцами, придерживая зверодемонов. Это избранная свора, чудовища в ней почти ручные, но Ветциона они слушаются, Ильтиру хорошо знают — а вот на чужака могут и броситься. Дзимвелу это не страшно, но сегодня он пришел не один.

— Привет, — сказал Ветцион, пока Ильтира пристально рассматривала незнакомца.

Она знала всех взрослых фархерримов в лицо и поименно. Ветцион нет, он лучше запоминал животных, чем людей… демонов, но и он сразу понял, кто это такой. Тот скоробогач, который сам оплатил себе превращение в демона.

— Привет, я Кардаш, — широко улыбнулся громила с переливающейся кожей. — Значит, Ветцион и… я не расслышал, ИльтИра или ИльтирА?

— Можно и так, и эдак, — ответила Ильтира.

— Как удобно. А Ветцион… какое красивое имя. Паргоронское, что ли?.. Что это значит… «Волчья Кровь»?

— Нет, «Кровавый Волк», — хмуро ответил Ветцион. — Точнее, «Доблестный Волк». Слово «цион» означает не только кровь, но и красный цвет, а красный цвет — воинскую доблесть.

— Но это паргоронское имя?

— На моей родине у многих имена на паргоронском.

— Как интересно. Мое имя тоже имеет значение. На одном из языков моего мира слово «кардаш» означает нечто среднее между «друг» и «брат». «Побратим», если хотите. Мне хотелось бы думать, что это не просто так, что для вас я и в самом деле стану побратимом. Как ты считаешь, Волк… то есть Ветцион?

— Конечно. Почему нет.

— Конечно, — эхом повторил Кардаш. — Почему нет. У нас наверняка много общего. Ты, я вижу, любишь животных? Я тоже их люблю. Сколько у тебя их тут!..

Ветцион внимательно слушал, но отвечал скупо, тщательно подбирая слова. Как и остальным, ему не нравилось, что в их устоявшуюся, притершуюся друг к другу группу втискивают чужака.

Остальных он за семнадцать лет узнал хорошо — с Каладоном дружил, Агипа уважал, Дерессой восхищался, Кюрдигу ценил, Ильтиру… без Ильтиры не мыслил жизни. И даже Дзимвел — занудный, заносчивый, надоедливый Дзимвел — Ветциону в целом нравился, поскольку никто не делал столько же для урочища.

Возможно, и этот новенький со временем впишется. Тоже будет приходить сюда, чтобы выпить свежего молока мизитахрия и сыграть в паргоронские нарды. Возможно, они с ним станут хорошими друзьями и будут вместе охотиться на таотахриев и ходить на душелов. Все возможно.

Но почему-то у Ветциона не получалось представить его в этой роли. Кого угодно получалось, даже чудака Такила и молчуна Яноя, а Кардаша нет.

Дзимвел тем временем рассказывал, что Ветцион исполняет в урочище обязанности старшего скотника, охраняет стадо мизитахриев и командует сворой боевых зверодемонов. А на Ильтире разведка и всякого рода вылазки. В душелове она тоже успешней всех.

— Свора боевых зверодемонов, — восхищенно повторил Кардаш. — Просто невероятно. У меня были ручные гиены. Целая стая. А у тебя тут кто? Что это за колючая обезьяна?

— Карак, — ответил Ветцион, поводя рукой. — Его зовут Клык.

Покрытый острейшими шипами зверодемон спрыгнул с ветви и подошел ближе. На морде шипов не было, там белая шерсть была мягкой — и Ветцион ее погладил. Карак заурчал, подался чуть вперед, чтобы погладили и холку.

— И костяные коты, — посмотрел Кардаш прямо на Шепота и Тень. — Мы с Дзимвелом их уже встречали. Они не слишком злобные, чтобы одомашнивать?

— Прекрасные домашние животные, — покачал головой Ветцион. — Тихие, чистоплотные. Не беспокоят. Большую часть времени ты их даже не видишь. Приходят только когда голодны или если им хочется ласки. Или поиграть. Я не давлю на них.

— А мог бы? — с любопытством спросил Кардаш.

Ветцион не ответил. Он перевел взгляд на Дзимвела и чуть вскинул брови.

— Ветцион, я просто подумал, что никто лучше тебя не покажет нашему новому брату окрестности, — мягко объяснил Дзимвел. — В конце концов, наше урочище довольно обширно, большая его часть — лес, а ты лучше всех его знаешь. Но если мы докучаем — скажи, мы уйдем.

— Мне неинтересен лес, — заметил Кардаш. — Я видел достаточно, пока мы шли в деревню, а потом сюда. Не думаю, что другие куски джунглей сильно отличаются от вот этого. Или тут есть какие-то достопримечательности?

— Здесь есть красивые водопады, — сказал Дзимвел.

— Я видел тот, что в деревне, — пожал плечами Кардаш. — У вас очень, очень уютно, мне нравится. Приятно знать, что к моему рождению уже готово такое прекрасное обиталище. Но день был чрезвычайно насыщенный, а я ведь по сути новорожденный. Мне хотелось бы отдохнуть где-нибудь в уединении… если позволишь.

— И правда, Дзимвел, не мучь младенца, — усмехнулась Ильтира. — Ты заглядывай к нам… Побратим. Всегда будем рады. Только гуляй осторожнее — зверики Ветциона тебя еще не знают, могут и покусать.

— Разве они нападают на… своих?

— Нет, конечно, нет. На своих — никогда.

Кардаш понимающе улыбнулся. Он уже понял, что его появление всколыхнуло ранее закрытое сообщество. Что большинство настроено недоброжелательно.

— Обещаю, от меня не будет проблем, — заверил он, кланяясь Ильтире и Ветциону. — Буду рад увидеться снова.

Дзимвел ушел с ним. А другой Дзимвел остался с Ильтирой и Ветционом. Он не отделился от ушедшего, а вышел из теней, когда те двое скрылись.

— Судя по тому, что ты уже здесь, тебе есть что сказать не при новом друге, — заметила Ильтира. — Нам нужно к чему-то готовиться?

— Пока нет, — сказал Дзимвел.

— Мы его не?.. — сделала незаметный жест Ассасин.

— Пока нет, — повторил Дзимвел. — Возможно, он впишется и будет полезен. Обсудим это все вместе.

— Встречаемся на обычном месте?

— Да.