Пробуждение 2 Испанский гамбит

Глава 9 Колонна

4 февраля 1938 года

Дорога на Валенсию петляла между холмами, серыми и голыми под зимним небом. Колонна растянулась три километра — грузовики, санитарные фургоны, несколько легковых машин. Между ними — пешие группы, люди с вещмешками, с винтовками за плечами.

Полковник Родион Малиновский сидел в головной «эмке», смотрел на ползущую мимо обочину. Рядом — водитель-испанец, молчаливый парень из Барселоны. Сзади — капитан Петров, переводчик и связной.

— Сколько до Валенсии? — спросил Малиновский.

— Сто семьдесят километров, товарищ полковник. Часов восемь, если без происшествий.

Если без происшествий. Малиновский усмехнулся про себя. В Испании всегда что-нибудь случалось.

Позади, в грузовиках, ехали люди, которых он вывозил из-под Теруэля. Три сотни человек — остатки советской миссии при интербригадах. Танкисты без танков, лётчики без самолётов, инструкторы, механики, радисты. Те, кого удалось собрать за последние пять дней.

Приказ из Москвы пришёл тридцатого января — короткий, недвусмысленный. «Начать эвакуацию личного состава. Приоритет — специалисты с боевым опытом. Срок — две недели».

Две недели. Малиновский покачал головой. Он бы и сам давно начал вывозить людей, если бы мог. Но без приказа — нельзя. А теперь — приказ есть, и нужно успеть.

Вчера интербригады отвели с передовой. Официально — на отдых и переформирование. Неофициально — чтобы не попали под удар, который вот-вот обрушится с севера.

Малиновский знал: франкисты готовят что-то большое. Разведка докладывала о сосредоточении войск в Сьерра-де-Паломера — сто тысяч человек, пятьсот орудий. Кавалерийская дивизия Монастерио, марокканский корпус Ягуэ, итальянцы. Всё это нависало над республиканскими позициями к северу от Теруэля.

Удар мог начаться в любой день. Может, завтра. Может, послезавтра.

И когда он начнётся — тонкая линия испанских дивизий не выдержит.

Колонна остановилась у развилки — впереди что-то случилось. Малиновский вышел из машины, пошёл вдоль обочины.

Февральский ветер бил в лицо, холодный, с привкусом пыли. После теруэльских морозов — почти тепло, градусов пять выше нуля. Но люди всё равно кутались в шинели, в одеяла, во что придётся.

Он прошёл мимо грузовика с ранеными — санитарный фургон, красный крест на брезенте. Внутри — стоны, запах йода и крови. Теруэль оставил много калек. Обморожения, осколочные ранения, контузии. Некоторые не доживут до Валенсии.

Дальше — грузовик с немцами из батальона Тельмана. Или с тем, что от него осталось. Из двух тысяч человек, вошедших в бой в январе, уцелело меньше четырёхсот. Остальные — в земле под Мулетоном, в госпиталях, в списках пропавших без вести.

Один из немцев узнал Малиновского, поднял кулак в салюте.

— Рот Фронт, товарищ полковник!

— Рот Фронт, — ответил Малиновский.

Лицо у немца было серым, осунувшимся. Глаза — пустые, как у человека, который видел слишком много смертей. Таких лиц здесь было много.

Впереди, у развилки, столпились люди. Малиновский протолкался сквозь толпу.

Причина остановки — перевёрнутый грузовик. Слетел с дороги на повороте, лежал на боку в канаве. Рядом — разбросанные ящики, какие-то тюки. Водитель сидел на обочине, держался за голову — жив, но оглушён.

— Что в грузовике? — спросил Малиновский.

— Запчасти, товарищ полковник, — ответил кто-то. — Для танков.

Запчасти для танков, которых уже нет. Малиновский махнул рукой.

— Оттащить машину с дороги. Груз — если можно поднять за десять минут, грузите в другие машины. Если нет — бросаем. Времени нет.

Люди засуетились. Малиновский смотрел, как они работают — быстро, слаженно, без лишних разговоров. Война научила.

Через пятнадцать минут колонна двинулась дальше.

К полудню добрались до городка Сагунто — древние стены на холме, узкие улочки, запах моря. До Валенсии оставалось тридцать километров.

Малиновский приказал остановиться на час — дать людям отдохнуть, поесть. Грузовики выстроились вдоль главной улицы, люди разбрелись по городу в поисках воды и еды.

Он сам зашёл в маленькую таверну на площади. Внутри — полумрак, запах жареной рыбы, несколько местных за столами. На стене — республиканский плакат, выцветший, с оторванным углом.

Хозяин — старик с седыми усами — принёс вино и хлеб. Смотрел на советского командира с любопытством и чем-то похожим на надежду.

— Вы из России? — спросил он по-испански.

— Да.

— Вы уезжаете?

Малиновский помедлил.

— Некоторые — да.

Старик кивнул. В глазах его не было упрёка — только усталость.

— Мой сын воевал под Мадридом. Погиб в ноябре, в тридцать шестом. — Он помолчал. — Вы хорошо дрались. Все говорят — русские танкисты, русские лётчики. Храбрые люди.

— Испанцы тоже храбрые, — сказал Малиновский.

— Храбрости мало. — Старик покачал головой. — Нужны самолёты, пушки. А у Франко — немцы, итальянцы. У нас — только храбрость.

Он отошёл, оставив Малиновского одного.

Полковник пил кислое местное вино и думал о том, что старик прав. Храбрости было мало. Республика проигрывала — медленно, кроваво, но неотвратимо. И он, Малиновский, уезжал. Увозил своих людей, оставляя испанцев одних.

Это было правильно — с военной точки зрения. Сохранить кадры, сохранить опыт. Не класть советских специалистов в испанскую землю.

Но легче от этого не становилось.

В два часа дня колонна въехала в Валенсию.

Город встретил их суетой, толпами на улицах, гудками автомобилей. Столица республики — шумная, пыльная, переполненная беженцами с севера. На стенах — плакаты, лозунги, портреты. «Но пасаран». «Все на защиту Мадрида». «Смерть фашизму».

Малиновский смотрел на эти плакаты и думал: ещё год. Может, полтора. Потом — всё это исчезнет. Плакаты сорвут, лозунги забудут. Придёт Франко, и начнётся другая жизнь. Для тех, кто выживет.

Колонна свернула к порту. Здесь было тише — склады, краны, запах соли и мазута. У причала стоял советский транспорт «Курск» — серый, неказистый, с красным флагом на корме.

Капитан Петров выскочил из машины, побежал к трапу — договариваться о погрузке. Малиновский остался у машины, закурил.

К нему подошёл человек в кожаной куртке — плотный, невысокий, с цепким взглядом. Малиновский узнал его: майор Орлов, резидент НКВД в Испании. Неприятный тип, но влиятельный.

— Товарищ полковник, — Орлов кивнул. — Хорошо добрались?

— Нормально. Один грузовик потеряли.

— Люди?

— Все целы.

Орлов кивнул, достал папиросу.

— Я тут по другому делу. Груз для «Курска». Особый груз.

— Какой груз?

Орлов помолчал, пыхнул дымом.

— Самолёт. Немецкий. «Мессершмитт».

Малиновский почувствовал, как что-то ёкнуло внутри. «Мессершмитт». Тот самый, который он упоминал в телеграмме. Который лежал на аэродроме под Барселоной.

— Его уже доставили?

— Вчера ночью. Разобрали на части, упаковали в ящики. Пять тонн груза. Сейчас везут сюда.

— Откуда?

— Из Сабадели. Гнали на трёх грузовиках, через Таррагону. Чуть не попались — франкистская авиация бомбила дорогу. Но проскочили.

Малиновский затянулся папиросой.

— Москва очень ждёт этот самолёт, — продолжил Орлов. — Лично товарищ Сталин приказал: доставить любой ценой.

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете: «Курск» не уйдёт, пока груз не будет на борту. Ваши люди подождут.

Малиновский посмотрел на него.

— Мои люди ждали достаточно. Раненые — в грузовиках. Каждый час — это жизни.

— Я понимаю. Но приказ есть приказ.

Пауза. Малиновский смотрел на серую громаду «Курска», на суету у причала.

— Сколько ждать?

— Грузовики будут через два-три часа. Погрузка — ещё час. К вечеру — выйдем.

— Хорошо. Но мои люди грузятся первыми. Раненые — в лазарет. Остальные — в трюмы. А ваш самолёт — в последнюю очередь.

Орлов пожал плечами.

— Как хотите. Главное — чтобы груз был на борту.

Он развернулся и ушёл. Малиновский смотрел ему вслед.

«Мессершмитт». Главный трофей этой войны. Машина, которая убивала советских лётчиков над Мадридом и Теруэлем. Теперь — в ящиках, на пути в Москву.

Там её разберут, изучат, поймут. И, может быть, найдут способ победить.

Ради этого — стоило терпеть Орлова и ждать лишние три часа.

Погрузка началась в четыре.

Раненых переносили на носилках — осторожно, медленно. Корабельный врач встречал каждого, сортировал: этого — в лазарет, этого — в каюту, этого… Малиновский видел, как врач качает головой над одним из носилок. Не довезём.

Остальные поднимались по трапу сами — усталые, грязные, с вещмешками и скатками. Немцы из батальона Тельмана, французы из «Парижской коммуны», американцы из батальона Линкольна. Интернационал — измотанный, поредевший, но живой.

Советские специалисты держались отдельно — негласное правило. Танкисты, лётчики, артиллеристы. Люди, которые официально «никогда не были в Испании». Добровольцы, о которых не писали газеты.

Малиновский стоял у трапа, смотрел, как они проходят мимо. Многих знал по имени, со многими воевал бок о бок. Капитан Быков — танкист, горел дважды, лицо в шрамах от ожогов. Старший лейтенант Семёнов — лётчик, три сбитых «фиата» и «хейнкель». Механик Кравчук — золотые руки, мог починить что угодно из чего угодно.

— Товарищ полковник, — Быков остановился рядом. — Правда, что война проиграна?

Малиновский помолчал.

— Эта война — да. Но будет другая.

— С немцами?

— Да.

Быков кивнул. Лицо его — изуродованное, страшное — было спокойным.

— Тогда хорошо, что едем домой. Там пригодимся.

Он пошёл дальше, вверх по трапу. Малиновский смотрел ему вслед.

Будет другая война. Большая война, страшная война. И эти люди — обожжённые, израненные, видевшие смерть — будут в ней воевать. Будут учить других тому, чему научились здесь.

Ради этого — стоило их вывезти.

Грузовики с «мессершмиттом» прибыли в шесть вечера — три крытых машины, в сопровождении броневика. Орлов суетился вокруг, командовал разгрузкой.

Малиновский подошёл, посмотрел на ящики. Большие, деревянные, с немецкой маркировкой — кто-то не потрудился её закрасить. В одном из ящиков угадывались очертания крыла, в другом — фюзеляжа.

— Цел? — спросил он.

— Почти, — ответил Орлов. — Хвостовое оперение повреждено, но восстановимо. Двигатель — в порядке. Приборы — целы. В Москве соберут.

Ящики поднимали краном — медленно, осторожно. Грузчики работали молча, понимая важность.

К Малиновскому подошёл молодой лётчик — испанец, один из тех, кого он включил в список на эвакуацию. Рамон Гарсия, двадцать три года, восемь боевых вылетов на И-16, два сбитых.

— Товарищ полковник, — Рамон говорил по-русски с сильным акцентом, но понятно. — Это правда «мессершмитт»?

— Правда.

— Я дрался с ними. Над Теруэлем. — Рамон смотрел на ящики с ненавистью и восхищением. — Быстрые, сволочи. Быстрее наших.

— В Москве разберутся, почему.

— И сделают лучше?

Малиновский посмотрел на молодого испанца. Тот ехал в чужую страну, в чужую жизнь. Оставлял всё — семью, друзей, родину. Потому что здесь его ждала смерть, а там — хотя бы шанс.

— Сделают, — сказал он. — Обязательно сделают.

«Курск» отошёл от причала в девять вечера.

Малиновский стоял на палубе, смотрел, как огни Валенсии тают в темноте. Рядом — несколько человек, таких же, как он. Молчаливых, усталых.

Город уходил за корму — плакаты, лозунги, надежды. «Но пасаран». Не пройдут. Но они прошли. Или пройдут — через год, через полтора. Это было неизбежно.

Малиновский думал о тех, кто остался. Об испанцах, которые будут драться до конца. Об интербригадовцах, которых ещё не вывезли. О старике в таверне, чей сын погиб под Мадридом.

Война продолжалась. Здесь — и там, далеко на востоке, где другой диктатор точил другой меч.

— Товарищ полковник, — голос Петрова вывел его из раздумий. — Радиограмма из Москвы. Просят подтвердить отправку груза.

— Подтверди. Груз на борту. Идём домой.

Петров ушёл. Малиновский остался один.

Он смотрел на чёрное море, на звёзды над головой. Думал о «мессершмитте» в трюме — мёртвой машине, которая расскажет живым о смерти. О людях на койках в лазарете — раненых, которые, может быть, выживут. О молодом испанце Рамоне, который летел в неизвестность.

Завтра — или послезавтра — франкисты ударят под Теруэлем. Кавалерия Монастерио, танки, марокканцы. Республиканские дивизии будут смяты, тысячи людей погибнут или попадут в плен.

А он, Малиновский, будет в море. В безопасности. С грузом, который важнее жизней.

Это было правильно. Это было необходимо.

Но легче от этого не становилось.

Корабль шёл на восток, в темноту. За кормой оставалась Испания — горящая, истекающая кровью, проигрывающая свою войну.

Впереди ждала Москва. И другая война, которая ещё только начиналась.