Пробуждение 2 Испанский гамбит

Глава 3 Светлана

9 января 1938 года

Воскресенье выдалось тихим.

Сергей проснулся поздно — в восемь, невиданная роскошь. Обычно Поскрёбышев будил его в шесть, с папкой срочных документов. Но сегодня он дал секретарю выходной. Себе — тоже.

За окном висело серое зимнее небо, снег прекратился ещё ночью. Деревья стояли белые, неподвижные, как на старых фотографиях.

Сергей лежал в постели и смотрел в потолок. Редкие минуты, когда можно не думать о танках, самолётах, Испании. Просто лежать и дышать.

Стук в дверь — лёгкий, нетерпеливый.

— Папа! Ты проснулся?

Он улыбнулся.

— Входи.

Светлана влетела в комнату — в тёплом халате поверх ночной рубашки, с растрёпанной косой. Двенадцать лет, почти тринадцать. Уже не ребёнок, ещё не девушка.

— Ты обещал! — она с разбегу запрыгнула на кровать. — Обещал, что в воскресенье будем вместе!

— Обещал.

— И никаких бумаг! Никаких звонков! Никаких товарищей, которым срочно надо!

— Договорились.

Она смотрела на него испытующе — привыкла, что обещания нарушаются. Что «срочные дела» всегда важнее.

— Правда-правда?

— Правда. Сегодня я весь твой.

Светлана просияла. Обняла его — крепко, по-детски. Сергей почувствовал, как что-то сжимается в груди. Нежность. Странное чувство для человека, который полтора года назад был одиноким контуженным сержантом в ростовском госпитале.

— Тогда давай завтракать! — она вскочила. — И потом — на горку! Там такая горка за парком, огромная! Вася говорит, что на ней только мальчишки катаются, но это враньё, я тоже хочу!

— На горку так на горку.

Завтракали в столовой — вдвоём, без посторонних. Каша, блины с вареньем, чай. Светлана болтала без умолку — про школу, про подругу Марину, про учительницу немецкого, которая «смешно говорит „р“».

Сергей слушал, кивал, задавал вопросы. Это было легко — легче, чем разговоры с Молотовым или Ворошиловым. Ребёнок не требовал ничего, кроме внимания. Не интриговал, не выгадывал, не следил за каждым словом.

— А ещё мы будем учить французский! — сообщила Светлана. — Со следующего года. Я хочу французский, а Марина хочет английский, но нам не дают выбирать.

— Французский — хороший язык.

— Ты знаешь французский?

Сергей замялся. Сталин — знал? Кажется, нет. Или знал плохо.

— Немного, — сказал он осторожно. — Читать могу, говорить — плохо.

— А я буду говорить хорошо! Буду читать французские книжки. Там есть про мушкетёров, да? Дюма?

— Есть.

— Вот! Прочитаю в оригинале!

Она допила чай, вскочила.

— Пойдём уже! Горка ждёт!

Одевались долго — зимняя одежда требовала времени. Светлана крутилась перед зеркалом, поправляя шапку. Сергей натягивал валенки и думал, что в последний раз катался с горки лет в десять. В Воронеже, в той, прошлой жизни. Тысячу лет назад.

Охрана, конечно, увязалась следом. Двое в штатском, на почтительном расстоянии. Власик предлагал больше, но Сергей отказался. На своей даче, в своём парке — какая опасность?

Горка оказалась действительно большая. Крутой склон, укатанный детьми из соседнего посёлка. Сейчас — пустой, воскресное утро.

— Смотри! — Светлана уже тащила санки из сарая. — Я первая!

Она взобралась на вершину, села в санки, оттолкнулась — и полетела вниз с визгом. Санки подпрыгивали на ухабах, снежная пыль летела в лицо.

Внизу — кувырок в сугроб. Хохот.

— Папа! Теперь ты!

Сергей поднялся на горку. Посмотрел вниз — круто, метров тридцать. В его теперешнем теле — невысоком, грузноватом — это было рискованно.

А, к чёрту.

Он сел в санки, оттолкнулся.

Ветер ударил в лицо, мир превратился в белую полосу. Санки неслись вниз, подскакивая, вихляя. Сергей вцепился в верёвку, стараясь удержать равновесие.

Внизу — тот же сугроб. Он влетел в него, перекувыркнулся, выкатился на утоптанный снег.

Светлана хохотала — заливисто, звонко.

— У тебя снег на усах! Ты как Дед Мороз!

Сергей потрогал лицо — действительно, усы побелели от снега. Он фыркнул, стряхивая.

— Ещё раз?

— Ещё!

Они катались час — пока не замёрзли, пока щёки не стали красными от мороза и смеха. Охранники топтались в стороне, делая вид, что не видят, как вождь народов кувыркается в сугробах.

Отогревались в доме, у камина. Светлана сидела на ковре, закутавшись в плед, пила горячий шоколад. Сергей — в кресле, с чаем.

— Папа, — сказала она вдруг. — Ты стал другой.

Он напрягся. Осторожно:

— Какой — другой?

— Не знаю. — Она смотрела в огонь. — Раньше ты никогда не катался со мной на санках. Говорил — некогда, дела. А теперь — катаешься.

— Может, дел стало меньше.

— Неправда. Дел стало больше. Я же вижу, сколько ты работаешь. Ночами сидишь в кабинете.

Умная девочка. Наблюдательная.

— Просто понял кое-что, — сказал Сергей. — Что работа никуда не денется. А ты — растёшь. Скоро вырастешь совсем, и будет поздно кататься на санках.

Светлана повернулась к нему.

— Это из-за мамы?

Он не ожидал этого вопроса. Помолчал.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. — Она снова смотрела в огонь. — После того как мама… После того — ты совсем закрылся. Не разговаривал со мной, не играл. Только работал. А потом — в прошлом году — вдруг изменился. Стал приходить, читать мне книжки. Гулять.

Надежда Аллилуева. Жена Сталина. Застрелилась в тридцать втором — почти шесть лет назад. Светлане тогда было шесть.

Сергей не знал, что ответить. Он не был её настоящим отцом. Не переживал ту трагедию, не чувствовал той боли. Он пришёл позже — в чужое тело, в чужую жизнь.

Но для Светланы — он был папой. Единственным.

— Наверное, — сказал он наконец, — я понял, что нельзя жить только прошлым. Мамы нет. Это… это больно. Но ты — есть. И я не хочу потерять ещё и тебя.

Светлана молчала. Потом встала, подошла к нему, обняла.

— Я рада, что ты изменился, — прошептала она. — Очень рада.

Сергей обнял её в ответ. Маленькую, тёплую, живую.

В этот момент — не было ни Испании, ни танков, ни надвигающейся войны. Только ребёнок, который нуждался в отце.

Ради этого — стоило бороться.

Вечером, когда Светлана ушла спать, Сергей сидел в кабинете.

Не работал — просто сидел. Смотрел на карту Европы, думал.

Три с половиной года до войны. Тысяча с лишним дней. И каждый день — выбор. Подписать документ или отложить. Спасти человека или пожертвовать. Работать или побыть с дочерью.

В той, прошлой жизни у него не было детей. Не было семьи. Были товарищи, война, госпиталь. Одиночество.

Здесь — была Светлана. Чужая дочь, которая стала своей. Которая смотрела на него с любовью и доверием.

Он не имел права её подвести.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — темнота, редкие огни охраны.

Завтра — снова работа. Кошкин, Тухачевский, Берия. Танки, самолёты, интриги. Война, которая придёт, несмотря ни на что.

Но сегодня — был хороший день.

Он выключил свет и пошёл спать.