Пробуждение 2 Испанский гамбит

Глава 24 Радио

8 августа 1938 года

Радиозавод имени Козицкого встретил Сергея запахом канифоли и гулом станков.

Длинные цеха, ряды столов с паяльниками, женщины в серых халатах, склонившиеся над платами. На стенах — лозунги: «Дадим стране связь!», «Радио — оружие победы!». Портрет Ленина, портрет его самого — Сталина.

Директор завода — грузный, лысеющий, с капельками пота на лбу — семенил рядом, докладывал на ходу.

— План выполняем на сто четыре процента, товарищ Сталин. В июле выпустили триста двадцать радиостанций РБ, сто сорок — РСБ для авиации, восемьдесят танковых…

— Сколько из них прошли военную приёмку?

Директор запнулся.

— Военную приёмку?

— Сколько станций реально работают в полевых условиях? Не на стенде в тёплом цеху — а в танке, в окопе, в самолёте?

Пауза. Директор полез за платком, промокнул лоб.

— Товарищ Сталин, мы отгружаем продукцию согласно техническим условиям…

— Я спросил конкретно.

— Данных нет, товарищ Сталин. Это… это не наша компетенция. Мы производим, армия принимает.

Сергей остановился посреди цеха. Работницы за столами притихли, украдкой поглядывая в его сторону.

— Пойдёмте в лабораторию, — сказал он. — Хочу видеть, как работает ваша продукция.

Лаборатория — отдельное помещение в конце корпуса. Стеллажи с приборами, осциллографы, измерительные стенды. За столом — двое инженеров, молодых, в очках.

На столе перед ними — радиостанция РБ. Армейская полевая рация, основа связи пехотных подразделений.

— Включите, — сказал Сергей.

Инженер щёлкнул тумблером. Станция загудела, засветился индикатор. Из динамика — треск, шипение.

— Связь с приёмной станцией, — приказал Сергей. — В соседнем здании.

— Сейчас, товарищ Сталин.

Инженер покрутил ручку настройки. Треск усилился, потом сквозь него прорезался голос — искажённый, едва разборчивый.

— … база, приём… повторите… не слышу…

— Расстояние? — спросил Сергей.

— Двести метров, товарищ Сталин.

Двести метров — и уже помехи. А в бою расстояния — километры. Плюс шум моторов, разрывы снарядов, лязг гусениц.

— Увеличьте дистанцию.

Второй инженер взял переносной приёмник, вышел из здания. Через пять минут — доклад: пятьсот метров, связь есть, но неустойчивая. Через десять минут — километр, связь потеряна.

Директор стоял бледный, молчал.

— Паспортная дальность? — спросил Сергей.

— Десять километров, товарищ Сталин, — выдавил директор.

— Десять километров. А реальная — один. В десять раз меньше.

Он подошёл к столу, взял рацию в руки. Тяжёлая, угловатая, с торчащими ручками и тумблерами. Неудобная.

— Почему?

Ответил один из инженеров — тот, что помоложе. Голос дрожал, но говорил честно:

— Радиолампы, товарищ Сталин. Ленинградский ламповый завод даёт нам лампы с разбросом параметров. Каждая партия — как лотерея. Ставим в схему — работает или нет, заранее не знаем.

— Дальше.

— Антенны. По техусловиям — штыревая антенна четыре метра. В реальности такую не развернёшь — демаскирует, цепляется за всё. Укорачивают до двух метров — и дальность падает вчетверо.

— Ещё?

— Питание. Батареи — тяжёлые, громоздкие, садятся быстро. Солдаты экономят — включают рацию раз в час, на пять минут. Какая тут связь?

Сергей отложил рацию. Посмотрел на директора.

— Вы знали об этом?

— Товарищ Сталин, мы производим согласно техническим условиям…

— Я спросил: знали?

Пауза. Директор опустил глаза.

— Знал. Но план есть план. Если задерживать продукцию на доработку — план сорвём.

— И вы предпочли гнать брак?

— Не брак, товарищ Сталин! Технические условия выполнены! Если армия неправильно эксплуатирует…

— Армия эксплуатирует на войне. В грязи, под огнём, в мороз. Если ваша рация не работает в таких условиях — это не рация. Это железный ящик с лампочками.

Сергей обернулся к инженерам.

— Вы двое. Что нужно, чтобы станция реально работала на десять километров?

Молодой инженер переглянулся с коллегой. Потом заговорил:

— Первое — стабильные лампы. Нужен входной контроль, отбраковка. Или — новые лампы, с металлокерамикой, как у немцев. Но их у нас не производят.

— Второе?

— Переработать схему выходного каскада. Повысить мощность передатчика. Это увеличит расход батарей, но даст дальность.

— Третье?

— Антенна. Разработать складную, телескопическую — как удочка. Легко раскладывается, легко прячется. У американцев такие есть, я видел в журнале.

— Сколько времени на доработку?

— Если дадут людей и ресурсы — три месяца. Опытная партия к ноябрю.

Сергей кивнул.

— Будут люди. Будут ресурсы. Ваши фамилии?

— Инженер Лосев, товарищ Сталин.

— Инженер Минц.

— Лосев, Минц — с завтрашнего дня возглавляете группу доработки. Полномочия — любые. Нужны специалисты — берите. Нужны материалы — требуйте. Отчёт — мне лично, каждые две недели.

Директор побагровел.

— Товарищ Сталин, это мои подчинённые…

— Были ваши. Теперь — мои.

После лаборатории — ламповый цех.

Здесь было жарче и шумнее. Гудели печи, где выдувались стеклянные баллоны. Тянулись конвейеры с крошечными деталями — сетками, анодами, катодами. Женские руки — ловкие, быстрые — собирали лампы одну за другой.

Сергей остановился у стенда контроля. Работница — пожилая, с усталыми глазами — вставляла готовые лампы в испытательный прибор. Стрелка дёргалась, лампа отправлялась в одну коробку или в другую.

— Сколько брака? — спросил Сергей.

— Процентов двадцать, товарищ Сталин, — ответила работница. — Иногда больше.

— Почему?

— Стекло неоднородное. Вакуум не держит. Сетка кривая. Много причин.

Двадцать процентов брака. Каждая пятая лампа — в мусор. А оставшиеся — с разбросом параметров, который убивает дальность рации.

Рядом с конвейером стоял мастер — седой, в промасленном халате. Сергей подозвал его.

— Скажите честно: можно делать лучше?

Мастер помедлил. Покосился на директора, который маячил в дверях.

— Можно, товарищ Сталин. Но нужно время на каждую операцию. Сейчас — норма: сто ламп в смену. Если делать качественно — пятьдесят. План не выполним.

— А если увеличить штат вдвое?

— Тогда выполним. Но где взять людей? И оборудование? У нас печей не хватает, вакуумных насосов не хватает, стекла не хватает…

Всё не хватало. Везде — узкие места, дефицит, нехватка.

Сергей достал блокнот, записал.

— Что ещё нужно, кроме людей и оборудования?

— Технология, товарищ Сталин. Немцы делают лампы с металлокерамическим баллоном — прочнее, стабильнее. Мы — только стекло. Если бы освоить…

— Есть образцы немецких ламп?

— Есть несколько. Из трофейной техники, из Испании.

— Покажите.

В техническом кабинете мастер разложил на столе несколько радиоламп. Советские — стеклянные, хрупкие, с тонкими ножками. Немецкие — в металлических корпусах, компактные, крепкие.

— Вот, товарищ Сталин. Видите разницу?

Сергей взял немецкую лампу в руки. Тяжелее, чем советская. И явно надёжнее — такую не разобьёшь случайным ударом.

— Можете скопировать?

— Скопировать — можем. Но нужно оборудование для металлообработки. Нужны специальные изоляторы. Нужны инженеры, которые понимают в СВЧ-технике.

— Где их взять?

Мастер пожал плечами.

— В Москве, может быть. В Ленинграде — нет таких. Уехали кто куда.

Уехали. Или — арестованы, расстреляны, сосланы. Кадровый голод, который Сергей унаследовал вместе с телом Сталина.

Он сделал ещё одну запись в блокноте.

— Хорошо. Готовьте список — что нужно для освоения металлокерамических ламп. Люди, оборудование, материалы. Через неделю — мне на стол.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Вечером — совещание в директорском кабинете.

За столом — директор завода, главный инженер, начальники цехов. Лица — напряжённые, испуганные. Ждали разноса.

Сергей не стал их разочаровывать.

— Товарищи, я скажу прямо. То, что я сегодня видел, — это не производство. Это имитация производства. Вы выпускаете рации, которые не работают. Лампы, которые ломаются. Батареи, которые садятся за час. И отчитываетесь о выполнении плана.

Директор открыл рот — Сергей остановил его жестом.

— Молчите. Я не закончил. В следующей войне — а она будет — связь станет решающим фактором. Командир, который не может связаться с подчинёнными, — не командир. Армия без связи — толпа с ружьями. И вы — лично вы — несёте ответственность за то, чтобы эта связь была.

Он положил на стол блокнот.

— Вот что будет дальше. Первое: план по валу отменяется. Вместо него — план по качеству. Каждая радиостанция должна пройти полевые испытания перед отгрузкой. Не работает на заявленную дальность — назад, в цех.

— Но, товарищ Сталин, это сорвёт поставки…

— Пусть лучше сорвутся поставки, чем сорвётся война. Второе: группа Лосева и Минца получает приоритет. Всё, что им нужно, — давать без разговоров. Третье: ламповый цех — удвоить мощности. Найду вам оборудование, найду людей. Ваше дело — запустить.

— Сроки?

— Три месяца. К ноябрю — новая рация с реальной дальностью десять километров. К февралю — серийное производство. Вопросы?

Вопросов не было.

— И последнее. Директор.

Грузный человек вздрогнул.

— Да, товарищ Сталин?

— Вы остаётесь на своём месте. Пока. Если через три месяца ничего не изменится — пеняйте на себя.

Ночной поезд в Москву.

Сергей сидел в купе, смотрел в тёмное окно. За стеклом — огни станций, перелески, редкие деревни.

На столике — папка с документами. Отчёт Филина из НИИ ВВС, пришедший днём.

'По данным разведки, Германия начала серийное производство истребителя Bf-109E. Новая модификация оснащена двигателем мощностью 1175 л. с. (против 960 у Bf-109D). Скорость — до 570 км/ч. Вооружение — две 20-мм пушки и два пулемёта.

Прогноз: к началу 1939 года Люфтваффе получит не менее 500 машин данного типа. К середине 1940-го — до 2000′.

Пятьсот семьдесят километров в час. Две пушки. Две тысячи машин.

А советский И-16 — четыреста сорок километров в час, два пулемёта. И новый истребитель — ещё только в чертежах.

Отставание росло. Не сокращалось — росло. Немцы работали быстрее, эффективнее, целеустремлённее.

Сергей отложил папку, потёр глаза.

Радио — одна проблема. Самолёты — другая. Танки — третья. Снаряды, обмундирование, топливо, подготовка командиров — четвёртая, пятая, десятая.

И на всё — три года. Тысяча с небольшим дней.

Успеет ли?

В дверь купе постучали. Проводник — с чаем в подстаканнике.

— Не желаете, товарищ?

Сергей взял стакан. Горячий, обжигающий — хорошо.

— Спасибо.

— Через четыре часа — Москва, товарищ. Отдыхайте.

Проводник ушёл. Сергей отхлебнул чай, смотрел в окно.

Отдыхать. Легко сказать.

Но он попытался — откинулся на полку, закрыл глаза.

Завтра — совещание авиаконструкторов. Поликарпов, Яковлев, Лавочкин. Три человека, от которых зависит, будет ли у СССР истребитель, способный драться с «Эмилем».

Потом — доклад Берии по испанским специалистам. Восемьдесят человек уже работают на заводах, ещё двести — на подходе.

Потом — Карбышев с отчётом по полигону. Штурмовые батальоны формируются, учения идут каждую неделю.

Потом — Малиновский с программой курсов для командиров. Первый поток — в сентябре.

Тысяча дел. Тысяча дней.

Поезд стучал колёсами, покачивался на стрелках. За окном — темнота, редкие огни, бескрайняя ночная Россия.

Сергей заснул — тяжёлым, тревожным сном, в котором кричали радиостанции, которые не работали, и падали самолёты, которых не успели построить.

Утром — Москва. Кремль. Кабинет.

На столе — свежая почта. Сводки, докладные, шифровки.

Одна — от Малиновского, из Валенсии.

«Ситуация критическая. Республиканский фронт на Эбро трещит. Потери катастрофические. Эвакуация последних специалистов — в ближайшие недели. Прошу разрешения на экстренный вывоз».

Испания. Он почти забыл о ней за радиолампами и штурмовыми батальонами. А война там продолжалась — и проигрывалась.

Сергей взял ручку, написал резолюцию:

«Разрешаю. Вывозить всех. Технику, документы, людей. Сроки — минимальные».

Положил бумагу в папку «исполнено». Взял следующую.

Работа продолжалась.