Пробуждение 2 Испанский гамбит

Глава 33 Дневник

2 декабря 1938 года. Ближняя дача. Ночь.

Дом спал. Охрана — снаружи, за окнами. Прислуга — в дальнем крыле. Светлана — в своей комнате, давно уснула.

Сергей сидел в кабинете, перед ним — тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте. Обычная тетрадь, каких тысячи. Но эту он прятал — в сейфе, за папками с документами. Никто не знал о её существовании.

Дневник.

Единственное место, где он мог быть собой. Не Сталиным — вождём, хозяином, отцом народов. Не товарищем Сталиным — которому докладывают, которого боятся, которому лгут. Просто Сергеем. Человеком из другого времени, заброшенным в чужое тело, в чужую жизнь.

Он открыл тетрадь, взял ручку.

*'2 декабря 1938 года.*

*Год заканчивается. Второй год в этом теле, в этом времени. Иногда кажется — прошла вечность. Иногда — будто вчера очнулся в кремлёвском кабинете, не понимая, где я и кто я.*

*Кто я?*

*Этот вопрос не даёт покоя. Днём — некогда думать. Совещания, доклады, решения. Люди, которые смотрят и ждут приказов. Бумаги, которые нужно читать. Проблемы, которые нужно решать. Днём я — Сталин. Играю роль, которую знаю по книгам и фильмам. Получается, кажется, неплохо. Никто не заподозрил.*

*Но ночью — сомнения. Ночью я снова Сергей. Программист из Москвы двадцать первого века. Человек, который читал о Сталине, но никогда не думал, что станет им.*

*Стал ли? Или просто притворяюсь?*

*Память Сталина — здесь, в этой голове. Обрывки, фрагменты. Лица, имена, события. Иногда всплывают сами — неожиданно, пугающе. Я знаю людей, которых никогда не встречал. Помню разговоры, которых не вёл. Чувствую эмоции, которые не мои.*

*Это — он. Прежний хозяин этого тела. Мёртвый? Спящий? Ждущий момента, чтобы вернуться?*

*Не знаю. Боюсь узнать'.*

Сергей отложил ручку, потёр глаза. Усталость накапливалась — не физическая, другая. Усталость от двойной жизни. От необходимости постоянно играть роль.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом — темнота, редкие огни охраны. Тишина подмосковной ночи.

Вернулся к столу, продолжил писать.

*'Сегодня разговаривал со Светланой. Она заметила.*

*— Папа, ты изменился, — сказала она. Просто, по-детски. Ей двенадцать, но она умная. Наблюдательная.*

*— Как изменился? — спросил я.*

*— Раньше ты был… строже. Сердитее. А теперь — другой. Добрее, что ли.*

*Добрее. Сталин — добрее. Если бы она знала.*

*Я не знал, что ответить. Сказал что-то про работу, про усталость. Она кивнула, но взгляд был… непонятный. Будто пыталась разгадать загадку.*

*Дети видят больше, чем взрослые. Взрослые — слепы. Они видят то, что ожидают увидеть. Сталин — значит, Сталин. Вождь, хозяин. Им не приходит в голову, что внутри — кто-то другой.*

*А Светлана — смотрит и думает. Сравнивает отца, которого помнит, с отцом, который есть сейчас. И видит разницу.*

*Опасно? Возможно. Но я не могу притворяться перед ней. Не хочу. Она — единственный человек в этом мире, с которым я могу быть почти честным. Почти — потому что правду сказать нельзя. Она не поймёт. Никто не поймёт.*

*Я — попаданец. Пришелец из будущего. Звучит как дешёвая фантастика. Но это — моя реальность'.*

Он перелистнул страницу. Предыдущие записи — короткие, отрывочные. Даты, события, мысли. Хроника чужой жизни, которая стала своей.

*«15 января 1938 года. Первый день. Очнулся в кабинете. Не понимал, что происходит. Поскрёбышев принёс бумаги — смотрел на меня странно. Я молчал, делал вид, что читаю. К вечеру — начал понимать».*

*«3 февраля 1938 года. Берия. Вызвал его, долго разговаривали. Умный, опасный. Но управляемый. Если знать, как».*

*«17 марта 1938 года. Остановил процесс над Бухариным. Рискованно, но необходимо. Нужны специалисты, а не трупы».*

*«5 мая 1938 года. Встреча с Кошкиным. Танк А-32. Будущий Т-34. Если получится — изменит войну».*

*«12 августа 1938 года. Хасан. Победили, но какой ценой? Армия не готова. Совсем не готова».*

Страницы, страницы, страницы. Год жизни — в коротких записях.

Сергей вернулся к сегодняшней дате, продолжил.

*'Иногда я думаю — а что, если это сон? Что, если я сейчас лежу в больнице в своём времени, в коме, и всё это — бред умирающего мозга?*

*Было бы проще. Проще — знать, что это не настоящее. Что я не несу ответственности за миллионы жизней. Что мои решения — не решения вовсе, а просто фантазии.*

*Но это — не сон. Слишком реально. Слишком больно. Слишком… долго.*

*Год. Целый год я живу этой жизнью. Встаю в шесть утра, работаю до полуночи. Читаю отчёты, подписываю приказы, разговариваю с людьми, которые были мертвы за восемьдесят лет до моего рождения.*

*Это — реальность. Моя реальность. Нравится мне или нет'.*

Он встал, прошёлся по кабинету. Ноги затекли от долгого сидения. Тело — пожилое, уставшее. Пятьдесят девять лет по документам. В моём времени — средний возраст. Здесь — почти старость.

Сколько ему осталось? Сталин умер в пятьдесят третьем — значит, ещё пятнадцать лет. Если история повторится. Если он не изменит что-то настолько сильно, что изменится и это.

Пятнадцать лет. Или меньше. Или больше. Неизвестность.

Он вернулся к столу.

*'Главный вопрос — зачем? Зачем я здесь?*

*Если есть какая-то высшая сила, которая забросила меня сюда — чего она хочет? Чтобы я изменил историю? Спас миллионы жизней? Выиграл войну меньшей кровью?*

*Или это — случайность? Квантовый скачок, флуктуация реальности, что-то, чего наука моего времени ещё не понимала?*

*Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.*

*Но если я здесь — значит, нужно что-то делать. Нельзя просто сидеть и смотреть, как история катится к катастрофе. Двадцать семь миллионов погибших. Двадцать семь миллионов — цена победы в той войне, которую я знаю.*

*Можно ли уменьшить эту цену? Можно ли спасти хотя бы часть?*

*Пытаюсь. Каждый день — пытаюсь. Танки, самолёты, командиры, заводы. Тысячи мелких решений, которые, может быть, сложатся во что-то большое.*

*Или не сложатся. История — упрямая штука. Она сопротивляется изменениям. Река находит новое русло, если перекрыть старое. Может, что бы я ни делал — результат будет тем же?*

*Не знаю. Но попытаться — должен'.*

Часы на стене показывали третий час ночи. Нужно спать — завтра снова работа. Совещание в десять, потом — доклады, встречи, бумаги.

Но сон не шёл. Мысли кружились, не давая покоя.

Сергей написал ещё несколько строк.

*'Чкалов. Сегодня думал о нём.*

*В моей истории он погиб пятнадцатого декабря. Через тринадцать дней. Испытывал И-180, отказ двигателя, падение.*

*Я отложил полёт. Запретил — до полной готовности машины. Чкалов согласился — неохотно, но согласился.*

*Спасёт ли это его? Или судьба найдёт другой способ?*

*Не знаю. Не могу знать. Могу только надеяться.*

*Каждый спасённый человек — это маленькая победа. Маленькое доказательство того, что история — не приговор. Что будущее — не предопределено.*

*Или это — самообман? Утешение для совести?*

*Тоже не знаю.*

*Много чего не знаю. Больше, чем знаю. И это — страшно. Страшнее всего'.*

Он закрыл тетрадь, убрал в сейф. Повернул ключ, проверил — заперто.

Дневник — его единственная тайна. Единственное место, где он мог быть честным. Если его найдут — конец. Не расстреляют — кто расстреляет Сталина? Но решат, что сошёл с ума. Уберут тихо, заменят кем-то другим.

А может — и не решат. Может, примут за шифр, за код. Параноики везде видят заговоры.

Неважно. Главное — не найдут. Он осторожен.

Сергей вышел из кабинета, прошёл по тёмному коридору. Мимо комнаты Светланы — дверь приоткрыта, видно кровать, спящую фигурку под одеялом.

Остановился, смотрел.

Светлана Аллилуева. В его истории — дочь тирана. Женщина с трагической судьбой — эмиграция, возвращение, снова эмиграция. Умерла в восемьдесят пятом, в Америке, одинокая и забытая.

Здесь — просто девочка. Двенадцать лет, рыжие волосы, веснушки. Читает Каверина, мечтает о Севере. Не знает, что её отец — не её отец. Что человек, которого она называет папой — пришелец из другого мира.

Сергей стоял, смотрел. Чувствовал — что-то странное. Нежность? Привязанность? Любовь?

Он не знал её раньше. В своей жизни — не имел детей. Был женат, развёлся, жил один. Работа, компьютеры, книги по истории. Одинокий программист средних лет.

А теперь — дочь. Не своя, чужая. Но — своя тоже. Потому что он здесь, в этом теле. Потому что она смотрит на него и видит отца.

Странное чувство. Пугающее и тёплое одновременно.

Сергей тихо прикрыл дверь, пошёл дальше. К своей спальне, к пустой широкой кровати.

Завтра — новый день. Новые решения, новые проблемы. Новые попытки изменить историю.

А сейчас — спать. Если получится.

**3 декабря 1938 года. Утро**

Светлана ждала его за завтраком — непривычно рано для выходного дня.

— Папа, можно спросить?

— Спрашивай.

Она помялась, ковыряя вилкой омлет.

— Ты… ты скучаешь по маме?

Сергей замер. Мама — Надежда Аллилуева. Застрелилась в тридцать втором. Шесть лет назад.

Он не знал, что ответить. Не помнил её — ни из своей памяти, ни из памяти Сталина. Только факты из книг: красивая, умная, несчастная. Не выдержала жизни с тираном.

— Скучаю, — сказал он наконец. Это было правдой — в каком-то смысле. Он скучал по тому, чего никогда не имел.

— А почему она… — Светлана не договорила.

— Она болела, — сказал Сергей. Стандартная версия, официальная. — Сердце.

Светлана посмотрела на него — долго, внимательно. Она знала правду — или догадывалась. Дети узнают такие вещи, даже если им не говорят.

— Папа, — сказала она, — ты не виноват.

Сергей вздрогнул.

— В чём?

— В том, что она умерла. Ты не виноват.

Он смотрел на неё — на двенадцатилетнюю девочку, которая утешала его. Утешала — за что-то, чего он не делал. За вину другого человека, в чьём теле он жил.

— Спасибо, — сказал он. Голос дрогнул — неожиданно для него самого.

Светлана встала, обошла стол, обняла его. Молча, крепко.

Сергей обнял её в ответ. Чужую дочь, которая стала своей. Единственного человека в этом мире, который любил его — не Сталина, а его. Того, кем он был на самом деле.