Пробуждение 2 Испанский гамбит

Глава 28 Осенний призыв

27 сентября 1938 года

Учебный лагерь под Тулой встретил серым небом и запахом дыма от полевых кухонь.

Сергей вышел из машины, огляделся. Ряды палаток, вытоптанный плац, деревянные бараки на краю поля. Обычный лагерь — один из сотен по всей стране, где новобранцев превращали в солдат.

Или пытались превратить.

Комбриг Петров, начальник лагеря, встретил у ворот — невысокий, плотный, с обветренным лицом кадрового военного.

— Товарищ Сталин, личный состав построен для смотра.

— Отставить смотр. Хочу видеть обычный день. Как учите, чему учите.

Петров замялся.

— У нас по плану строевая подготовка…

— Вот и посмотрю строевую. Потом — остальное.

Они пошли вдоль палаток. Бойцы — совсем молодые, лет по двадцать — вытягивались при виде начальства. Сергей смотрел на лица. Деревенские парни в основном — загорелые, скуластые, с мозолистыми руками. Крестьянская Россия, одевшая шинели.

На плацу — рота в строю. Старшина командовал:

— Напра-во! Шагом — марш!

Рота двинулась — не совсем ровно, кто-то сбивался с ноги, кто-то отставал. Обычная картина для новобранцев.

— Сколько в лагере?

— Две тысячи четыреста человек. Осенний призыв, прибыли три недели назад.

— Откуда?

— В основном — Тульская, Рязанская, Калужская области. Есть из Москвы — немного.

— Образование?

Петров помрачнел.

— Примерно каждый десятый — неграмотный или малограмотный. Ещё треть — три-четыре класса. Полное среднее — единицы.

Каждый десятый неграмотный. В тридцать восьмом году, через двадцать лет после революции. Ликбез работал, но до конца проблему не решил — особенно в деревне.

— Как учите неграмотных?

— Ликбез параллельно с боевой подготовкой. Два часа в день — буквы, цифры. К концу службы читать и писать будут.

— А устав? Наставления?

— Зачитываем вслух. Заучивают на слух.

На слух. Как в средневековье — устная традиция.

— Покажите, как проходит боевая подготовка.

Стрельбище располагалось за лагерем — длинная поляна с земляными валами.

Взвод новобранцев лежал на огневом рубеже. Мишени — фанерные силуэты — стояли на ста метрах. Инструктор — молодой сержант — командовал:

— Прицел — шесть! Целься! Огонь!

Хлопки выстрелов, пороховой дым. Сергей наблюдал через бинокль. Из двадцати выстрелов в мишени попали — четыре. Может, пять.

— Результат?

— Удовлетворительный, — ответил Петров. — Для третьей недели подготовки.

— Сколько патронов израсходовали с начала обучения?

— По двадцать на бойца.

Двадцать патронов. За три недели.

— Почему так мало?

— Лимит. Больше не выделяют.

— Кто установил лимит?

— Округ. Экономия боеприпасов.

Сергей подозвал одного из новобранцев — молодого парня с круглым, ещё детским лицом.

— Как зовут?

— Красноармеец Сидоров, товарищ… — парень запнулся, узнав, с кем говорит. Побледнел. — Товарищ Сталин.

— Сколько раз стрелял из винтовки до армии?

— Н-никогда.

— А в армии?

— Два раза. Сегодня — третий.

— Попал в мишень?

Сидоров потупился.

— Один раз. Кажется.

Сергей отпустил бойца, повернулся к Петрову.

— Три стрельбы за три недели. Как он научится попадать?

— Патроны…

— Патроны найдём. Вопрос — почему их не было до сих пор?

Петров молчал. Он не знал ответа — или боялся говорить.

— Я скажу почему. Потому что никто не думает о войне. Думают об отчётности, о лимитах, об экономии. А о том, что этот парень через год может оказаться в окопе под огнём — не думают.

— Так точно.

— Так вот — начинайте думать. Боец должен стрелять каждый день. Не двадцать патронов за месяц — двадцать в день. Ясно?

— Ясно. Но…

— Никаких «но». Я распоряжусь об увеличении лимитов. Ваше дело — использовать их с толком.

После стрельбища — тактические занятия.

Взвод отрабатывал атаку на условный окоп. Сергей стоял на пригорке, наблюдал.

Командир взвода — молодой лейтенант — скомандовал:

— Взвод, в атаку! За мной!

Бойцы поднялись и побежали. Толпой, кучей, мешая друг другу. Кто-то споткнулся, кто-то отстал. До «окопа» — траншеи, вырытой для учений — добежали растянувшейся цепочкой.

— Окоп взят! — доложил лейтенант.

Сергей спустился с пригорка, подошёл к траншее.

— Лейтенант, сколько бойцов вы потеряли?

— Потеряли? — лейтенант не понял. — Это же учения…

— В бою. Если бы в окопе сидел противник с пулемётом — сколько бы до него добежало?

Лейтенант побледнел. Посмотрел на своих бойцов — запыхавшихся, довольных «победой».

— Не знаю.

— Я скажу. Никто. Вы атаковали в полный рост, толпой, без огневой поддержки. Пулемётчик скосил бы вас на первых пятидесяти метрах. Всех до одного.

Тишина. Бойцы переглядывались.

— Как нужно было атаковать?

Лейтенант молчал.

— Не знаете? — Сергей обернулся к Петрову. — А его учили?

— Согласно уставу…

— Устав написан для мирного времени. Для парадов. А воевать — по-другому. Перебежками, от укрытия к укрытию. Одно отделение бежит — другое прикрывает огнём. Дым, гранаты, подавление огневых точек. Этому учите?

— Не в полном объёме.

— Почему?

— Не хватает времени. Строевая, политзанятия, караулы…

— Сколько часов в неделю — строевая?

— Десять часов.

— А тактика?

— Четыре часа.

Десять часов на строевую — красиво маршировать. Четыре — на тактику, то есть на умение выжить в бою.

— С завтрашнего дня — наоборот. Десять часов тактики, четыре — строевой. И то — четыре много.

— Но парады…

— На парадах не убивают. В бою — убивают. Готовьте солдат к бою, а не к параду.

Обед в столовой для комсостава.

Сергей сидел за простым деревянным столом, ел из солдатского котелка — щи, каша, хлеб. Рядом — Петров, командиры рот и батальонов.

— Расскажите о людях, — сказал Сергей. — Не о программе, не об уставах — о людях. Какие они, нынешние призывники?

Отвечал один из комбатов — пожилой, с сединой на висках.

— Разные. Деревенские — крепкие, выносливые, к труду привычные. Но тёмные. Газет не читают, о политике не знают. Для них Германия — где-то за тридевять земель.

— А городские?

— Грамотнее, но слабее физически. Курят много, пьют. Зато с техникой лучше — мотоцикл, трактор освоят быстро.

— Кто лучше воюет?

Комбат задумался.

— Сложно сказать. Деревенские — упорнее, терпеливее. Городские — сообразительнее, быстрее учатся. Идеально — смешивать. Чтобы друг друга дополняли.

— А что общее?

— Общее? — комбат помедлил. — Страха нет. Перед начальством — есть. Перед боем — нет. Потому что не понимают, что такое бой. Не видели. Для них война — это кино, плакаты, песни. А что на самом деле — не представляют.

— Как научить?

— Рассказывать. Показывать. У нас есть инструкторы, которые были в Испании, на Хасане. Когда они говорят — слушают. Потому что настоящее.

Сергей кивнул. Это совпадало с тем, что говорил Малиновский. Живой опыт важнее любых учебников.

— Сколько таких инструкторов в лагере?

— Трое. Из двадцати командиров.

— Мало. Нужно больше.

— Где взять?

— Испания заканчивается. Люди возвращаются. Распределим по учебным частям. Каждый, кто был в бою — должен учить тех, кто не был.

После обеда — разговор с призывниками.

Сергей собрал человек двадцать — случайных, из разных взводов. Сели в круг на брёвнах, без чинов и построений.

— Расскажите, кто откуда. Кем были до армии.

Заговорили — сначала робко, потом смелее.

Иван из-под Рязани — работал в колхозе, пахал, сеял, убирал. Первый раз уехал из деревни.

Пётр из Тулы — с завода, слесарь. Умеет читать чертежи, работать на станке.

Михаил из Калуги — учился в техникуме, не доучился — забрали в армию.

Степан откуда-то с Урала — охотник, промысловик. С детства с ружьём.

— Степан, — Сергей обратился к охотнику. — Ты стрелять умеешь. Почему на стрельбище — как все?

Степан замялся.

— Так винтовка другая. У меня — берданка, пристрелянная. А эта — чужая, незнакомая. И целиться учат по-другому, не как я привык.

— Как ты привык?

— На глаз. На звук. На движение. А тут — «прицел шесть», «целик два»… Я эти цифры не понимаю.

— Инструктору говорил?

— Говорил. Он сказал — по уставу надо.

Сергей кивнул. Вот оно — устав важнее результата. Человек умеет стрелять — но его переучивают «по правилам».

— Значит так. Степан будет учить других. Не по уставу — как сам умеет. На глаз, на звук, на движение. Понятно?

Степан вытаращил глаза.

— Я? Учить?

— Ты. Кто лучше — охотник или строевой сержант?

Бойцы засмеялись. Степан покраснел, но выпрямился.

— Слушаюсь.

Вечером, перед отъездом, Сергей собрал командиров лагеря.

— Товарищи, я скажу прямо. То, что я сегодня видел — плохо. Не безнадёжно, но плохо. Бойцы не умеют стрелять, не умеют воевать, не понимают, что их ждёт. За шесть месяцев службы вы должны сделать из них солдат. Пока — не получается.

Командиры молчали.

— Что нужно изменить. Стрельба — каждый день, минимум двадцать патронов. Лимиты я увеличу. Тактика — десять часов в неделю, не четыре. Меньше парадов, больше боя. Инструкторы — кто был в бою, тот учит. Не по уставу — по опыту.

Он обвёл взглядом лица.

— И самое главное. Перестаньте думать о мирном времени. Война будет. Готовьте людей к войне. Каждый день.

— Слушаемся.

— Через три месяца — проверю.

Обратная дорога в Москву — два часа в машине.

Сергей смотрел в окно на проплывающие деревни, поля, перелески. Осенняя Россия — серая, просторная, бесконечная.

Два миллиона человек призывают каждый год. Два миллиона Иванов, Петров, Степанов — из деревень и городов, из колхозов и заводов. Необученных, непривычных, не понимающих, что такое война.

Через три года они пойдут в бой. Против вермахта — лучшей армии Европы.

В его истории победили. Но сколько из этих мальчишек не вернулись домой? Сколько матерей получили похоронки в первые же недели?

Сергей достал блокнот, начал писать.

«Предложения по реформе боевой подготовки…»

Список рос. Машина качалась на ухабах просёлочной дороги.

За окном темнело. Зажигались огни в деревенских окнах — тёплые, уютные, мирные. Призывники — сегодняшние мальчишки — через три года станут солдатами.

Какими солдатами — зависело от него.