Пробуждение 2 Испанский гамбит

Глава 12 Отступление

10 февраля 1938 года, 04:30. Аэродром Сагунто

Виктор проснулся от холода.

Землянка промёрзла насквозь — печка погасла ночью, и теперь изо рта шёл пар. Он лежал на топчане, закутавшись в два одеяла и лётную куртку, и всё равно дрожал.

Рядом храпел Петренко — здоровый, широкоплечий, с обмороженным носом, который всё никак не заживал. Дальше — Костенко и Фёдоров, два молодых лейтенанта, прибывших из Союза месяц назад. За этот месяц они постарели на десять лет.

Виктор сел, потёр лицо. Щетина колола ладони — третий день не брился. Спать больше не хотелось — да и некогда было. Через час — вылет.

Он натянул сапоги, накинул куртку и вышел наружу.

Февральская ночь — тёмная, беззвёздная. Где-то на севере громыхало — артиллерия не смолкала уже пятый день, с того самого момента, как франкисты прорвали фронт на Альфамбре. Канонада приближалась с каждым днём.

Аэродром Сагунто был запасным — маленькое поле у подножия холма, две грунтовые полосы, несколько бараков и землянок. Сюда перебазировались три дня назад, после того как Эль-Торо накрыли бомбами.

Виктор дошёл до лётного поля, остановился у своей машины.

И-16 стоял в капонире — неглубокой яме, обложенной мешками с песком. Номер 14 на борту, красная звезда, облупившаяся краска. Его «ишак», его боевой товарищ.

Он провёл рукой по холодному металлу крыла. Пальцы нащупали заплатку — след от осколка, полученного неделю назад над Теруэлем. Педро залатал за ночь.

— Не спится?

Голос за спиной. Виктор обернулся — комэск Серов, в накинутой на плечи шинели, с папиросой в зубах.

— Не спится, товарищ майор.

— Мне тоже. — Серов подошёл, встал рядом. — Смотрю на небо и думаю: сколько ещё таких ночей?

— Вы про войну?

— Про всё. Про войну, про нас, про эту чёртову Испанию. — Он затянулся. — Три года назад я учил курсантов в Качинском училище. Думал — вот оно, моё место. Буду готовить лётчиков, летать по выходным, жить нормальной жизнью. А потом — Испания. Добровольцем, конечно.

Виктор молчал. Он помнил своё решение — год назад, в штабе ВВС Московского округа. Молодой капитан разложил на столе карту, ткнул пальцем в Пиренейский полуостров. «Есть возможность получить боевой опыт. Командировка на шесть месяцев. Добровольно. Желающие?» Виктор поднял руку первым.

Шесть месяцев растянулись в восемь. И конца не было видно.

— Жалеете? — спросил он.

Серов помолчал.

— Нет. Но и гордиться нечем. Мы проигрываем, Гаврилов. Медленно, кроваво, но проигрываем.

— Может, подкрепления…

— Какие подкрепления? — Серов усмехнулся горько. — Москва сворачивает операцию. Приказ — эвакуация советских специалистов. Нас вывозят.

— Когда?

— Точно не знаю. Неделя, может, две. Сначала — штабных и раненых. Потом — нас, лётчиков. Машины — передадим испанцам.

— А они?

— Останутся. Будут драться до конца. — Серов бросил окурок, растоптал. — Такова жизнь, Гаврилов. Мы сделали что могли. Теперь — пора домой.

Он хлопнул Виктора по плечу и ушёл — в темноту, к своей землянке.

Домой. Странное слово. Он почти забыл, как это — быть дома.

Рассвет принёс туман — густой, молочный, ползущий с моря. Вылет отложили на два часа.

Виктор сидел в бараке, пил жидкий кофе — вернее, горькую бурду из пережжённого ячменя — и ждал.

Рядом — Петренко, Костенко, Фёдоров. Ещё — двое испанцев, Мигель и Хосе. Остатки эскадрильи.

Хосе — худой испанец с длинным лицом и печальными глазами — заговорил по-испански, быстро, сбивчиво. Мигель перевёл:

— Он говорит, что его деревня — там, на севере. За Альфамброй. Уже занята франкистами. Семья — неизвестно где.

Виктор посмотрел на Хосе. Тот сидел, сгорбившись, глядя в пустую чашку. Лицо — неподвижное, мёртвое. Лицо человека, который потерял всё.

— Передай ему… — Виктор запнулся. Что передать? Что всё будет хорошо? — Передай, что мы с ним.

Мигель перевёл. Хосе поднял голову, посмотрел на Виктора.

— Gracias, — сказал он тихо.

И снова опустил голову.

Война — это не только бои. Война — это вот такие глаза.

Туман рассеялся к десяти. Сразу — приказ на вылет.

Задача — разведка и штурмовка. Выяснить, где передовые части франкистов, и по возможности — задержать. Шесть «ишаков» против армии. Но приказ есть приказ.

Взлетали парами. Серов — ведущий, Виктор — его ведомый.

Набрали высоту, пошли на север. Внизу — знакомый пейзаж: холмы, дороги, деревни.

Сегодня дороги были забиты. Колонны беженцев — пешие, на повозках. Тысячи людей, бегущих на юг. Женщины с узлами на плечах, дети, старики с тачками.

Виктор смотрел сверху и чувствовал, как сжимается сердце.

— Вижу колонну противника, — голос Серова в наушниках. — Азимут тридцать, дистанция пять километров.

Грузовики, бронемашины, пехота на марше. Франкисты.

— Атакуем!

Шестёрка «ишаков» пошла в атаку. Виктор нажал на гашетку — грохот, вибрация, трассы потянулись к земле.

Пронёсся над дорогой, ушёл в набор. Внизу — горящие машины, разбегающаяся пехота.

— «Мессеры»! Четвёрка, с запада!

Серые силуэты, падающие из облаков. Bf-109 с чёрными крестами.

Бой длился десять минут. Потеряли двоих — Костенко и молодого испанца. Виктор повредил одного «мессера», но тот ушёл.

Вернулись на аэродром — четверо из шести. И сразу — приказ: эвакуация. Франкисты в тридцати километрах.

Перелетели в Валенсию. Ещё один аэродром, ещё один день войны.

15 февраля 1938 года

Три дня — как в тумане. Вылеты, посадки, короткий сон.

Эскадрилья таяла. Не вернулся Мигель. Остались четверо: Серов, Петренко, Виктор, Хосе.

Виктор сидел в столовой, ковырял остывший рис.

— Слышал? — Петренко напротив, такой же измотанный. — Завтра отправка. Первая группа лётчиков.

— И я?

— И ты. И я. Серов приказал.

— А он?

— Остаётся. До последнего.

Виктор почувствовал, как что-то оборвалось внутри.

— Он сумасшедший, — сказал Петренко. — Добровольно остаться в этом аду…

— Он знает, что делает.

Вечером Виктор пошёл к капонирам. К своей машине.

Педро возился рядом, несмотря на дождь.

— Как она? — спросил Виктор.

— Держится, товарищ лейтенант.

— Педро, — сказал он вдруг. — Ты почему остался? Мог бы уехать.

Педро выпрямился. Старое лицо, морщины, седые усы.

— Это моя страна, товарищ лейтенант. Моя земля. Куда я поеду? — Он пожал плечами. — Я старый человек. Мне некуда бежать. А вы — молодые. Вам — жить. Поэтому — уезжайте. Возвращайтесь домой.

Он отвернулся, снова склонился над машиной.

Виктор стоял под дождём и думал о его словах.

— Я запомню, — сказал он тихо. — Обещаю.

16 февраля 1938 года, 06:00

Последнее утро в Испании.

Виктор проснулся до рассвета, лежал в темноте, слушал тишину. Странная тишина — ни канонады, ни гула моторов. Как будто война взяла паузу.

Он встал, оделся, вышел наружу. Небо на востоке светлело. Холодно — градуса два выше нуля.

У капонира — силуэт. Серов, как всегда, раньше всех.

— Не спится? — спросил комэск.

— Не спится.

Они помолчали. На востоке разгоралась заря — розовая, нежная.

— Товарищ майор, — сказал Виктор. — Я хотел…

— Не надо. — Серов поднял руку. — Не надо прощаться. Плохая примета. Ты улетишь, я останусь. Такова жизнь.

Он повернулся, посмотрел Виктору в глаза.

— Главное — помни, чему научился здесь. Как воюют немцы. Как летают их «мессеры». Эти знания — дороже золота. Передай их другим.

— Передам, товарищ майор.

— И ещё. — Серов помедлил. — Не верь тем, кто говорит, что мы проиграли зря. Ничего не бывает зря. Каждая война — урок. Важно — выучить его правильно.

Виктор кивнул.

— Ну, всё, — Серов хлопнул его по плечу. — Хватит соплей. Иди, собирайся.

Он развернулся и ушёл — к своей машине, к своей войне.

Виктор смотрел ему вслед. Запоминал — широкую спину, уверенную походку, седой затылок. Силуэт на фоне розовеющего неба.

Это был последний раз, когда он видел майора Серова живым.

Порт Валенсии — грохот, суета, толпы людей.

Виктор стоял на причале, смотрел на корабль. «Смидович» — старый грузовик, переоборудованный под транспорт. Серый борт, красный флаг на корме.

Рядом — Петренко, ещё несколько лётчиков, группа техников. Человек сорок — первая партия эвакуируемых.

Вокруг — беженцы. Сотни, тысячи людей, ждущих своей очереди. Женщины с детьми, старики, раненые на носилках.

Молодая женщина с ребёнком на руках смотрела на него — молча, не отрываясь. В глазах — мольба. Ребёнок — мальчик, года два — спал, уткнувшись матери в плечо.

Виктор отвернулся. Не мог смотреть. Не мог помочь.

— Грузимся! — крикнул кто-то. — Все на борт!

Он взял вещмешок, пошёл к трапу. Поднялся на палубу. Встал у борта.

Валенсия. Последний взгляд на Испанию.

Белые дома, пальмы, порт. Над городом — дымы. На набережной — толпы людей.

Корабль загудел. Причал поплыл назад.

Валенсия удалялась — медленно, неотвратимо. Город становился всё меньше. Потом — полоска на горизонте.

А потом — исчез.

На борту «Смидовича», Средиземное море

Ночь. Виктор стоял на палубе, смотрел на звёзды.

Море было спокойным. Корабль покачивался, скрипел. Где-то внизу спали люди — измученные, выжившие.

Он не мог спать. Слишком много мыслей.

Восемь месяцев. Сто двенадцать боевых вылетов. Четыре сбитых. Дважды был сбит сам, дважды горел. Потерял друзей, товарищей, командира.

И что в итоге? Республика проигрывает. Франко побеждает.

Была ли в этом смысл?

Серов говорил — был. Опыт, знания, уроки. Всё это пригодится.

Когда?

Скоро. Виктор чувствовал это нутром. Война надвигалась — большая, страшная. Германия не остановится. И Россия окажется в центре.

К тому времени нужно быть готовым. Учить молодых, передавать опыт.

Он достал папиросу, закурил. Дым уносило ветром.

Через несколько дней — Одесса. Потом — Москва. А потом — новое назначение. Наверное, инструктором в лётное училище.

Виктор бросил окурок в воду. Смотрел, как он гаснет — красная точка в темноте.

Испания осталась позади. Но она — навсегда с ним. В памяти, в снах, в шрамах.

Он будет помнить. Всю жизнь.

И когда придёт время — расскажет. Чтобы победить.

Корабль шёл на восток. Впереди — дом.