1958

Глава 8

- Да ну? – изумился Иван, качая головой, - да не…

- Да да, - серьёзно сказал Панас Дмитрич. – Ты, Иван, прогрессивный работник, видишь цель – не видишь препятствий, так, кажется, говорят? Так вот, я уверен, что именно на таких людях будет держаться колхоз. Когда все работают много и хорошо, кто-то должен работать ещё больше и ещё лучше. Людям нужен пример и ориентир. Но сейчас, - Котеночкин прищурился, - тебе нужно выдохнуть, спустить пар. Пусть разрядится обстановка.

- Да она и так не накалена, - буркнул Иван.

- Не накалена, но лицо у Курбана опухло, а рука в гипсе.

- А я, может, спал плохо, так что теперь? – Иван не сдавал позиций.

- А то теперь, - ответил Панас Дмитрич, - что будь ты хоть трижды прав, но раз первым ударил, будь готов, что суд вынесет соответствующее решение.

- Руку я ему не ломал, пусть комбайну предъявляет претензии.

- Комбайн колхозный… - развил его мысль Панас Дмитрич.

- Значит, сам в суд пойду, - нашёлся Иван, - ещё посмотрим, чьи показания весомее! За морду его я отвечу, а за порчу государственного имущества как бы его самого не привлекли к ответу.

- Оставим эту тему, - успокоил его Котёночкин, - я вообще-то к другому веду. Есть ответственное задание, с которым никто, кроме тебя, не справится.

- Что может быть ответственнее, чем уборка хлеба, Панас Дмитрич?

- Не то ты слышишь, - улыбнулся Панас Дмитрич. – Главное в моих словах – «никто, кроме тебя». Слышал, утром археологи приехали? Профессор Вайцеховский лично займётся нашим курганом.

- Ну слышал, - ответил Иван, - не возражаю, пусть занимается.

- Ему нужен лучший тракторист. Работа тонкая, можно даже сказать, филигранная. Под силу только профессионалу высшей пробы. Здесь уместным будет даже слово «маэстро». Если чувствовать машину, двумя руками и одним отвалом больше сделаешь, чем двадцатью руками с лопатами. Ну и с Курбаном заодно разведём вас ненадолго. А профессор – голова, всесоюзного масштаба личность! Было бы неплохо, чтоб у него о колхозе сложилось положительное впечатление. А ты и в культурном плане сведущ, разносторонне развит, с тобой он хоть поговорить сможет не только о шестернях и дросселях. Ну что?

- Прикажете, справлюсь. Но по своей инициативе никогда бы не пошёл.

- Вот и славно, - потер руки Котёночкин, - приказываю справиться. Только ты это, - он на секунду замешкался, - физиономию профессору не бей.

Иван хотел было что-то сказать, но сдержался, однако так посмотрел на председателя, что тому пришлось пояснить, сообразив, что пожелание в свете вчерашних событий прозвучало двояко.

- Да, ляпнул, не подумав. Не то хотел сказать. Просто… хм.. профессор, как все большие учёные, обладает весьма… специфической манерой себя держать. Разреши сейчас законодательно профессорские щи кулаками разминать, поверь, к лицу Вайцеховского очередь выстроится длиннее, чем в Мавзолей. Думаю, ты поймёшь, когда познакомишься. И вот ещё что…

Панас Дмитрич сказал это чуть тише, но Иван понял, что это и есть самое главное.

- Когда я сказал работать больше и лучше, это не означало всё делать самому. Больше всех в колхозе работала лошадь, но председателем она не стала. У тебя механизаторов полсотни, так что не будь той лошадью. Учи людей, делегируй людям, доверяй людям. И если ты будешь так же верить в них, как я верю в тебя, то мы и полсотни центнеров с гектара снимем. Не в этом, так в следующем году.

Кажется, Панас Дмитрич и здесь его переиграл. Но нанёс-таки контрольный удар:

- Я ведь почему тебя в свой колхоз пригласил? Зазвал даже. Не потому, что ты громче всех агитировал. И не потому, что ты лучше всех в машинах разбираешься, и лично можешь починить любой агрегат в самых неблагоприятных условиях. А потому, что когда мы технику у МТС выкупали, ни один из тракторов, за которые твоя бригада отвечала, не требовал капитального ремонта. Понимаешь? Значит, можешь так работу организовать. А ты – в поле, в поле…

Такой разговор состоялся между председателем и старшим механиком полчаса назад.

А сейчас Иван пригнал махину к раскопкам. Не сказать, что жизнь здесь бурлила, но кое-какой люд был.

В тени перевязывал портянки Антоша Шпала. Делал это настолько неспешно, что казалось ещё чуть-чуть, и он заснёт. Дед Пономарь был «на лопате», а им руководили Белозёров, местный краевед, и высокий седой пенсионер в светлом костюме и пробковом шлеме, очевидно, приезжее светило науки.

Иван предусмотрительно заглушил двигатель и оставил трактор поодаль, а то мало ли что на этих археологических раскопках может случиться, не туда плюнул - повредил объект культурного наследия.

- Варвары! – первое, что услышал Иван, подойдя ближе. Профессор, очевидно, не сошёлся в методах работы с Белозёровым. – Гробокопатели! Ну кто такие квадраты делает? Это же чистые прямоугольники! У вас вот здесь культурный слой, а здесь уже материк! Это что за обломки костей? Небось трактором раскрошили? Мне, тут, кажется, делать уже нечего…

Профессор демонстративно «взялся за голову», обхватив руками пробковый шлем.

- Мы по всем правилам, - пожал плечами Белозёров. – Отмерили, поделили, копали на полштыка, вот тут ножичком уже, а отсюда щётками и кистью. Мы же не враги себе.

- Себе вы может и не враги, а вот археологии – ещё какие враги! – сделал вывод Вайцеховский. – Вы что заканчивали?

Белозёров с радостью бы закончил прежде всего этот разговор. Он был вполне безобидным ботаником, в меру назойливым, но обходящим острые углы, примерным семьянином и трезвенником. Оттого, Иван прекрасно это видел, Белозёров чувствовал себя не в своей тарелке.

- Харьковский политехнический… - произнёс он и тут же добавил. – Но я в Ростове был на курсах…

Вайцеховский закипел.

- А вот скажите, любезный, вы доверили бы вырезать себе аппендицит, допустим, слесарю третьего разряда, прошедшему курсы хирургии?

- Если в целом… - начал отвечать Белозёров, но Вайцеховский не дал ему закончить.

- Нам с вами не о чем больше разговаривать.

По лицу Белозёрова Иван увидел, что тот даже рад.

- Профессор Вайцеховский! – Иван шагнул к нему и протянул руку.

Поганель пристально посмотрел на него.

- Ошибаетесь, молодой человек, - профессор не торопился отвечать на рукопожатие, - это я – профессор Вайцеховский!

- Тогда я – старший механик Никаноров, - улыбнулся Иван, всё так же стоя с протянутой рукой.

- Будешь у меня стармех, - утвердительно кивнул Вайцеховский и пожал, наконец, руку. - Вот что, стармех. Первое задание – не спускать глаз с вредителя. – Он указал на Белозёрова. – Второе задание – ничего не трогать, никуда не ходить и не проявлять инициативу без моего прямого указания. Мы ещё можем спасти этот скифский могильник. Трактором здесь делать больше нечего, будешь копать лопатой.

Иван еще раз вспомнил Панаса Дмитрича. Ну да, чем ещё заняться механизатору с золотыми руками в разгар косовицы.

- Сколько вас можно ждать? – Вайцеховский повернулся к мотающему портянки Шпале. – Вы там в мумию закататься собираетесь?

Антоша Шпала поднял глаза на Вайцеховского. В принципе, такое развитие событий вполне входило в его планы, а вот назойливое внимание руководителя экспедиции, к которой его приписали – нет. Но Панас Дмитрич обещал шесть трудодней за трое суток мытарств, поэтому Шпала вздохнул и произнёс:

- Пять минут, профессор.

Вайцеховский бросил на Ивана тот самый взгляд, выражающий высшую степень отчаяния. «Понимаете, с кем приходится работать»?

- Пойдемте, поставим палатку. Вы бы и сами справились, но я вынужден проконтролировать, ибо не хочу, чтоб ночью она свалилась мне на голову.

Профессор оказался на удивление бесполезен в установке палаток. Вбивая колышки, Иван подумал вдруг, а не окажись его, профессор улёгся бы на ночь под открытым небом или закутался в брезент, как в спальный мешок?

- Вы читали мои труды? – поинтересовался Вайцеховский откуда-то из-за плеча.

- Не довелось, - честно признался Иван.

- Ну да, нашёл у кого спрашивать, – буркнул профессор.

- Вообще-то я люблю читать.

- Но не мои труды?

Профессор оказался опытным демагогом, Иван был вынужден это признать.

- Выходит, что так, - согласился он. – Однако, мне выпала честь поработать с вами, а это будет посерьёзнее сотни прочитанных страниц.

Вайцеховский внимательно посмотрел на Ивана.

- А из вас может выйти толк. Хоть на первый взгляд такого впечатления вы не производите.

Это очевидно был комплимент, и требовалось на него отреагировать.

- Не знаю, - пожал плечами Иван, натягивая тент, - я не привык судить о книге по обложке.

Профессор задумчиво посмотрел ему в спину.

- Надеюсь, вы хоть вполовину так же проворны в работе, как в разглагольствованиях. Или думаете, я на месяц к вам приехал, как на курорт?

Иван подумал, что за месяц он мог бы и убить профессора, но подумал ласково. Не то, чтобы с нежностью, но и не зло. Ох, спасибо, Панас Дмитрич, удружил.

Вайцеховский подошел к колышку и попинал его мыском ботинка.

- Хм, - вынес вердикт он.

Затем проделал то же самое с другими тремя.

- Ага, - подытожил он. – И кто вас только учил так палатки ставить?

Этот вопрос не требовал не только немедленного ответа, но и, наверное, ответа в принципе. Поэтому Вайцеховский направил свою энергию на воспитание Шпалы.

- Это уже ни в какие ворота не лезет! – гневно обрушился он на лучшего плотника в экспедиции, которому просто ещё не довелось продемонстрировать свои навыки. Поэтому он пока курил.

- Зря вы так, профессор, - затянулся Антоша. – Без перекура какая работа?

- В вашем случае – никакая! – Отрезал профессор.

Иван с предвкушением отметил, что это будет эпическая дуэль нравов, по накалу спорящая с бушующей стихией, когда штормовые океанские волны обрушиваются на скалистый берег.

- А обед будет? – невинно поинтересовался Шпала.

Кажется, он добивался инфаркта у побагровевшего профессора и чётко следовал своему плану.

- Антон, заканчивай! – прикрикнул на него Иван.

Шпала медленно посмотрел на Никанорова и сделал ещё одну затяжку.

- А ты мне покамест не начальник, - пожал плечами он. – Ты так же, как и я, прикреплён к руководителю экспедиции, товарищу профессору. Вот как он скажет, так и будет. Скажет – обедать, так я пойду, возьму ложку и сяду борщ хлебать. Так-то.

И он демонстративно отвернулся.

- А вот, кажется, и обед! – обрадовался дед Пономарь, облокотившись на лопату.

По грунтовой дороге катила полуторка, которую приспособили под разъездную кухню, что обслуживала ближние бригады. На каждом из дальних полевых станов была своя стряпуха, а всех, кто трудился неподалёку от усадьбы, кормила колхозная столовая.

- Это хорошо, - согласился Шпала. – А то как раз самое пекло. Сейчас отобедаем и немного вздремнуть не помешает. А я на речку смотаюсь, окунуться.

Ивану стало жалко профессора. Коллектив ему подобрали такой, что только в разведку идти или сразу в петлю лезть. Вот и верь в людей по заветам Котёночкина. Он подошёл к Шпале и быстрым движением схватил того за предплечье. Антоша не ожидал ничего подобного и выронил папиросу. Попытался высвободить руку, но у Ивана оказалась крепкая хватка.

- Значит, так, - зло сказал Никаноров, - окунёшься ты сейчас только в работу. Зато с головой - работать сегодня будем, пока завтра не наступит. И оплата тебе будет от выкопанных кубометров. Пообедать ты, конечно, пообедаешь, а вот насчёт ужина – его ещё заработать нужно. Ясно?

Шпала, весьма смелый ещё десять секунд назад, сейчас вполне готов был к любым договорённостям. В его глазах Иван прочитал осведомлённость во вчерашнем происшествии с Курбаном. На всякий случай Антоша ещё раз дёрнул руку – безрезультатно – и молча кивнул.

Иван отпустил его рукав и вытер ладонь о комбинезон.

Полуторка подкатилась. Из кузова выглядывало широкое улыбающееся лицо Фёклы Ильиничны, говорят, ещё с Ильичом спорившей о пользе и вреде ананасов с рябчиками.

- Проголодались, касатики?

Антоша Шпала отвернулся и сплюнул в траву. Не больно-то ему и хотелось обедать. А дед Пономарь, наоборот, покопался в котомке и вынул старый, видавший всё на свете, котелок ещё со времен войны.

- Анастасия Романовна! – укоризненно произнёс Вайцеховский, - вас только за смертью посылать.

Иван, раскрасневшийся и злой, поднял голову, чтоб увидеть, как лёгкая девичья фигура в светлом костюме спрыгнула с кузова полуторки, одной рукой оттолкнувшись от борта, другой придерживая белую кепку с козырьком. Она приземлилась не хуже гимнастки, пружинисто распрямилась, собираясь ответить профессору, но прежде встретилась взглядом с Иваном.

- Настя.

Время непостоянно. Иногда оно с космической скоростью несётся вперед, увлекая тебя за собой, в себе, не давая оглянуться, задуматься, а то и просто вдохнуть. Иногда замирает, словно бережно фиксирует мгновение, уделяя внимание каждой мелочи, самой незначительной детали. Миг, которому суждено остаться в памяти как минимум двух людей.

- Ваня.

Какая она красивая. Шесть лет, как один миг, как будто не было в его жизни техникума, флота, больших городов и бескрайних морей, как будто он тот же десятиклассник на окраине станицы, которому так много нужно ей сказать, и так много от неё услышать в эту последнюю ночь.

Настя пришла к ним в класс в сорок восьмом, она уже тогда привлекала внимание всех мальчишек, хотя сама была, как мальчишка.

- Ну ясно, зассал, - рассмеялась она тем вечером и прыгнула в воду.

Их тогда было человек десять, заспорили, кто переплывёт реку в самом широком месте. Была гроза, другой берег почти не просматривался сквозь сплошную стену дождя. Иван вызвался, но в последний момент засомневался. Рассудительный Генка поддержал, следом за ним и остальные, но не Настя.

- Яйца-то, кажись, только у Наськи есть, - заржал толстый Ардалион. – Я б переплыл, если б плавать умел.

Никто не смеялся. Ардалион был знатным шутом, он презирал опасность, поэтому держался от неё подальше.

А Настя уже преодолела не меньше десяти метров.

Иван с тревогой всматривался в водную гладь. Да, кажется, тогда он впервые ощутил что-то, какой-то укол, бойкая девчонка, сама того не желая, проникла в его сердце.

Ветер куражился над водой, меняя направление струй, поднимая волны. Насти почти не было видно. Ваня скинул майку и прыгнул в воду. Он мчался вперёд, размахивая руками словно мельница, глотая воду ртом и носом, борясь с волной. Впереди маячила красная ленточка в косе.

Его сносило течением, чем ближе к середине реки, тем сильнее. Настя, как назло, оказалась крепкой, если он и догонял её, то делал это непозволительно медленно. Гребок. Еще один.

Обернулся – ребята стояли на берегу, никто не смеялся. Огромные капли сплошным гулом барабанили по поверхности реки, которая была чёрной и пугающе большой.

Красная ленточка пропала. Тщетно он вглядывался, пытаясь увидеть хоть что-то. Толкнувшись ногами и руками, как морская черепаха, чуть поднялся над водой. Ничего. Сделал еще несколько гребков и снова начал вертеть головой. Насти нигде не было. Ваню охватили страх и отчаяние, а они точно были худшими помощниками из возможных. Заныло плечо.

Вновь поплыл вперёд, занырнул, несколько метров преодолел под водой, затем опять оказался на поверхности. Показалось, или впереди слева мелькнула ленточка?

Точно, она! Ваня с утроенной энергией бросился туда. Ленточка ушла под воду. Настя уже не плыла, она пыталась не утонуть. Слишком далеко.

- На-астя! – заорал он, стараясь перекричать стихию, но только нахлебался воды.

Нырнул вслепую. В такую непогоду под водой не видно ничего. Вынырнул совсем рядом с тем местом, где, как ему казалось, он видел ленточку в последний раз. Мальчишек на берегу он уже не различал. Далеко.

Настя была близко, где-то очень близко, но не на поверхности. Он вновь нырнул наудачу, и удача его отблагодарила – он буквально врезался во что-то скользкое, гибкое и податливое. Ухватился за руку или за ногу, и попытался всплыть. Ей нужен воздух. Хотя бы один вдох. Быстрее бы на берег, если в лёгких вода, а она наверняка там, её дела плохи.

Настя как будто подала признаки жизни, закашлялась что ли? Ваня не видел, он попытался уложить её на спину, чтоб самому подплыть под неё и обхватить одной рукой под мышками. Так его учил отец. Потом нужно работать ногами и второй рукой, медленно, плавно, без резких движений, не расходуя последних остатков сил.

Вроде получилось. Как брошенная на спину лягушка или беспомощный жук, перевёрнутый брюшком кверху, он судорожно дрыгал ногами, помогая себе правой рукой. Есть. Очень медленно, но они направляются к берегу. Только бы хватило сил. Только бы не начались судороги. Даже более опытные, вдесятеро более сильные пловцы становились жертвами судорог, об этом тоже говорил отец.

Настя очухалась и ухватила его за шею. Этого Ваня не предвидел, и они оба ушли под воду.

- Кхрл… бфл… мрр.. – всё, что он смог произнести.

Нужно вынырнуть на поверхность. Но как это сделать, когда железная хватка сдавливает твоё горло? Они утонут вдвоём. Безрассудная детская выходка, унёсшая две жизни.

Если он хочет спастись, нужно любой ценой отцепиться от Насти. На обоих ему уже просто не хватит сил. Руки и ноги стали деревяшками, жаль, не теми, что всплывают на поверхность.

Спасайся сам! Ты ещё можешь выжить. Брось её.

Сил на то, чтоб куда-то плыть, даже одному, не было. Единственным, что можно попытаться сделать, было высвободиться из холодных объятий. Нужно принимать решение, возможно, последнее в жизни.

«Я не могу её бросить. Не могу. Не могу. Не могу!»

Выбор сделан. Страх уходит. Приходит лёгкость.

Мама, наверное, расстроится.

Он сдаётся на милость реки, которая обнимает его не в пример нежнее Насти, и несёт куда-то вперёд и вниз, вперёд и вниз…

Стопы ударяются о камень, большой валун.

«Да и чёрт с ним» - говорит внутренний голос, мягкий, обволакивающий, комфортный.

«Значит, достигли дна. Значит, неглубоко. Значит, берег рядом. Оттолкнись!» - этот, другой голос, настойчивее, злее.

Ваня не собирается, но ноги сами толкаются, вступая в прямое неподчинение голове, допуская нарушение нейронно-мышечной субординации. Он делает движение, ещё одно.

И его подхватывают чьи-то длинные и сильные руки. Вытягивают наверх, он подчиняется.

Их вытащил Генка. Вообще, все пацаны бросились в воду, разошлись цепью, пытаясь найти «утопленников». Ваня действительно почти доплыл до берега.

И теперь он лежал на траве, выблёвывая из себя тухлую речную воду, ошмётки еды и остатки беззаботного детства.

- Как она?

Ваня поднялся, как только смог. Настя лежала на боку, над ней колдовал Генка, вода выходила из неё, как из фонтана у краевого драмтеатра, который Ване довелось увидеть однажды.

- Не дышит… - произнёс Генка.

Ваня оттолкнул его, прильнул губами к губам, делая искусственное дыхание. Поднялся, надавил на грудь – пошла новая порция воды. Снова искусственное дыхание. Её губы были холодными. Он в исступлении повторял попеременно снова и снова. И когда в очередной раз прильнул к её губам, она открыла глаза.

- Дурак… - одними губами, так тихо, насколько это было возможно.

Это была лучшая благодарность. Ваня откинулся, растянувшись на траве, подставив лицо летящим с неба каплям дождя.

Это было десять лет назад.

Следующие четыре года их не называли иначе, чем жених и невеста. Настя принимала, как должное, Ваня часто дрался по этому поводу с пацанами, хотя в душе был горд. Всё было само собой разумеющимся, с ней сердце замирало, без неё щемило. Потом она его поцеловала. Потом наступила пора новых дорог.

- Я буду тебе писать, - просто сказала Настя. Они сидели на том же берегу реки, что и четыре года назад.

- Ты можешь и не уезжать, - так же буднично произнёс Иван.

- Не могу. – Настя отвернулась. – Я давно для себя решила, буду археологом, поступлю в МГУ, родители поддерживают, ты бы видел маму. Отец тоже сказал, что все правильно, нужно следовать за мечтой.

Ивану многое хотелось сказать, это многое копилось в нём, варилось все эти годы, выпирало наружу, но он крепко сжимал челюсти, боясь выпустить хотя бы слово. Скажи он, Настя могла бы остаться.

- Но ведь может быть так, что, следуя за одной мечтой, ты оставляешь другую? – спросил он.

- Да, так обычно и бывает, - ответила Настя. Что это на её щеке, кажется, слеза?

Небо затянуто тучами, ночь темна. Сорвались первые робкие капли.

Больше они не произнесли ни слова. Иван завёл мотоцикл, Настя села сзади, прижавшись к нему, крепко обняв. Он не включил фару.

Они ехали в полной темноте, куда, одному Богу известно. Он знал каждый метр этой дороги, она ему полностью доверяла. Двое, как одно целое.

Иван подумал, что, если разогнаться посильнее и закрыть глаза, они могли бы остаться вместе навсегда.

А потом наступило утро.

Порой слова не нужны, ведь их надо кропотливо подбирать, чтоб описать всю прелесть мгновения, искать определения, синонимы, аллегории, точно охарактеризовать видимые и невидимые энергии, чувства, эмоции. И если всё сделать правильно, выйдут волшебные стихи.

Иван не был поэтом. Он просто чувствовал окружающий мир, окружающий миг, он просто был счастлив.

Июльская жара, курган, профессор, жаворонки, пшеница, всё это было не здесь, где-то далеко за пределами его мира. Весь его мир был в её глазах, и эти глаза улыбались.

- Ты совсем не изменилась.

- А ты отрастил смешные усы.

- Я смотрю, вы уже знакомы, - буркнул профессор Вайцеховский.