1958

Глава 13

Что-то было не так. Лида чуяла нутром, ощущение нарастающей тревоги поедало её изнутри. Руки не слушались, тряслись, и будь сейчас в кресле посетитель, ему бы не поздоровилось.

Прошлась из угла в угол, пытаясь унять беспокойство, но только усилила его. В зал парикмахерской ворвался довольный Жорж с двумя стаканами чая.

- На вот, две ложки сахара, как ты любишь.

Он протянул ей стакан с видом торжественным и строгим. Жорж был чутким и заботливым руководителем, этого у него не отнять. Сбегал в чайную, потому что утром впопыхах забыли растопить титан, и горячая вода будет не раньше, чем через полчаса.

- А вообще, форменное безобразие! Ты видела?

- Что? – рассеянно спросила Лида.

- За окном видела, что творится? Солнце! – Жорж продекламировал это тем тоном, каким в очередях обычно хают всё и вся обитатели «хвоста», зачастую даже не знающие, за чем, собственно, стоят.

Лида видела солнце и даже успела коротко порадоваться, хотя обычно в июле от него нет спасу, и весь день только и ждёшь, когда оно скроется. Поддерживать беседу не очень хотелось.

- Самое интересное, - не унимался Жорж, - стоило мне только выйти и насквозь вымокнуть, как ливень просто прекратился. Вдруг! Понимаешь? Хоп, и нету его. То есть пять суток он ждал того, чтоб я выбежал без дождевика, добился своего и успокоился. Вы верите во всемирный заговор, Лида?

Когда он переходил на «вы», это был уже другой человек, Жорж-демагог, которого почти не унять. Лида успела потерять нить разговора и к концу его речи забыла, что было в начале. Сердце стучало аритмично, побуждая к действию. Понять бы, к какому.

Жорж убедил её не ходить на собрание, мотивируя тем, что это колхозные сельскохозяйственные дела, и они, интеллигентные труженики, там будут не к месту. Подумать, что он отговаривает её, потому что самого не пригласили, Лида не могла – Жорж не такой, но и оставлять его тут в одиночестве не захотела. Тем более, вдруг там окажется Иван, а она категорически не хотела с ним встречаться. Не только сегодня, вообще никогда! Но что-то было в его взгляде, когда они расставались. То, за что она и полюбила его тогда. Её так тянуло к нему, как самым огромным в мире магнитом, он был для неё целой вселенной, всем, что когда-либо могло быть необходимым в этой жизни, во всём этом большом мире. Он предугадывал её желания, он был простым, но одновременно таким загадочным. Он был строгим, но при этом самым заботливым. Он любил её, наверное, даже сильнее, чем она его, если такое было возможно. И всё это закончилось, так нелепо, прозаично и ужасно, как не должно было закончиться. Только не так. Лиде было плохо. Её буквально выворачивало наизнанку, и никакой уверенности в том, что наступит момент, когда жизнь вновь будет иметь цвета, запахи, и главное, смысл, у неё больше не было.

- А вообще, если тебя интересует моё мнение, - сказал ей утром Жорж, когда проводили высокопоставленных гостей, - я думаю, что Иван тебе не пара. И я поясню, почему…

Лида вспыхнула. Мнение Жоржа по этому вопросу абсолютно её не интересовало. Да и вообще ничьё мнение!

- Я попрошу тебя никогда не произносить при мне ни одного плохого слова про Ивана. Никогда. Ни одного.

Больше она не сказала ничего, да этого и не требовалось. Жорж молча закатил глаза, понимая, что каждый новый звук будет использован против него, а оставить за собой последнее слово очень хотел.

- Что-то чаю захотелось, аж невмоготу, - не удержался он. – Пойду схожу. Тебе взять?

Лида не ответила, а Жорж не рискнул переспрашивать.

Но чай всё-таки принёс. Всё время его отсутствия она ругала себя за то, что вспылила. И с чего бы вдруг? И главное – из-за кого? Он её предал, повёл себя, как распоследняя сволочь, а она только и думает, что о нём. И от этого Лида только сильнее злилась, прежде всего на себя, ощущая себя пороховой бочкой, которая вот-вот рванёт.

Жорж, глядя на неё, хотел было предложить двадцать, нет, сразу тридцать капель валерьянки, но прекрасно понимал, чем для него это может закончиться, поэтому помалкивал.

Сигналом к действию послужил шум пожарной машины. Громкий и надсадный рёв газоструйной турбины говорил, что станичный пожарный ЗиС несётся на полном ходу, а значит, где-то пожар. Сердце забилось сильнее. Она почему-то была уверена, что Ване грозит опасность.

- Я пойду, - произнесла она решительно, совсем не так, как работник отпрашивается у руководителя в разгар рабочего дня. Поставила стакан с чаем на столик, но сделала это столь поспешно и на самый край, что тот полетел вниз, разбился, нарисовав причудливый чайный узор на светлом полу. Лида замерла в оцепенении, пытаясь сообразить, что делать – бежать прочь или заняться уборкой? Голова совершенно перестала её слушаться.

- Я уберу, иди, - вздохнул Жорж. Иногда не нужно пытаться понять женщину, он знал это, как никто другой. – Если надо, возьми после обеда отгул, я сам здесь справлюсь.

- Спасибо! – благодарно бросила Лида и выпорхнула из парикмахерской.

Пожарная машина обогнала её почти сразу. Лида бежала в сандалиях по лужам, по мокрому асфальту, по гравию, забрызгав не только подол своей юбки в горошек, но и всю блузу сзади по самую шею. Ну и что?

Она видела перед собой только громадину дворца культуры, поедаемую чёрными клубами дыма и отчего-то знала – Иван там. Она должна спасти его хотя бы затем, чтоб потом одарить презрительным взглядом. Пусть знает, что она прекрасно проживёт без него!

Бежать было тяжело, она уже жила за двоих, но остановиться было ещё тяжелее. Последний рывок через площадь, и перед её глазами открылась страшная картина катастрофы - десятки людей на улице, лежащих, сидящих, стенающих, помогающих друг другу, суетящихся и неподвижных. Прибывшие пожарные, как чёрно-зелёные муравьи, работали оперативно, зная каждый свой манёвр, выгружались, тянули рукава, подключали насос.

Лида увидела согнувшегося пополам Байбакова – его тошнило. Вот рядом с пожарными суетится Горбуша, сообщает подробности произошедшего, а может, раздаёт советы и контролирует, а лучше бы не мешал. Вот доярки с третьей молочнотоварной, а это главный инженер с Ваниного колхоза, Шмуглый. Самого Ивана нигде не было видно, но из распахнутых настежь высоких двустворчатых парадных дверей продолжали выходить люди. Некоторые возбуждены, те, кто видимо был ближе к выходу и пострадал меньше, другие - наоборот.

Лида растерялась. К кому обратиться? У кого спросить? Бегать, искать самой? Здесь и так хватало паники, чтоб добавлять ещё.

- Извините, вы не… - она обратилась к Байбакову, но тот поднял на неё своё землистое лицо и не мог сказать ни слова. Она не уверена была даже в том, что он её узнал.

Лида бросилась дальше. В сам дворец её не пустят, это опасно, но её тянуло именно туда.

Прямо на центральной клумбе развернули лазарет. Вот девчонки, Гречишная с Поносовой, сами в копоти, а уже вызвались помогать. Лида собиралась спросить у них, не видели ли они Ивана, но ей вдруг показалось таким мелочным волноваться о личном в минуты общего горя, что она передумала.

Пожарные работали слаженно. Вторая машина, с цистерной и насосом, встала с торца, почти вплотную к реке – забирать воду. Перед центральным входом снаряжались газодымозащитники, и Лида увидела широкую спину отца. Ох и влетит ей, если он увидит. Да и плевать. Она сейчас будет только мешать, у них каждая секунда на счету, но её Ваня может быть там, внутри.

- Пап, - обратилась она, подойдя ближе. Он обернулся, сосредоточенный, черты лица грубые, взгляд колючий – дома он всегда был совсем другим. Отец как раз закрепил на боку короб с кислородным баллоном и собирался надевать противогаз. Он называл это КИПом.

- Ты чего здесь? – накинулся на неё он. – А ну чеши отсюда! Вишь, какой огонь! Тут даже надышаться насмерть – в два счёта. Люди гибнут, а тебе попялиться захотелось?

Лида растерялась. Папа отчитывал её, как ребёнка, а она ведь совсем не ребёнок уже, и здесь не из праздного любопытства. Но выглядела она и вправду обиженным дитём, его маленькой дочуркой.

- Пап, там Ваня, - только и смогла вымолвить она.

Против Ивана родители особенно не были, но и за – не сказать, чтобы тоже. Папа был властным, всё и за всех привык решать сам, но и Иван оказался с норовом, не отступил. В общем, родители её меж собой сошлись на том, что лезть не будут, дело молодое - погуляют и разойдутся. О свадьбе внутри семьи и речи не шло. Ну что ж, они оказались правы. Правда, как потом сказать отцу про беременность, Лида вообще не представляла. Но сейчас это было делом десятым.

Суровый взгляд отца был ожидаем, и пусть!

- И что? – сухо бросил он. – Там половина станицы. Спасать будем всех, делить на достойных и недостойных боевой устав не велит. Кыш отсюда!

- Пап, - чуть не заплакала Лида. – Спаси его…

Отец хотел ещё что-то сказать, но передумал. Его напарники уже разделились – часть направилась к главному входу, а трое оставшихся торопились за угол, откуда тоже выходили погорельцы. Эти молчаливые суровые люди в тёмно-зелёных «боёвках» и шлемах, знали своё дело, и делали него с неотвратимой решимостью.

Прямо перед главным входом хозяйничал хмурый дядя Миша Козырев. Он заслушивал доклады, указывал, кому и что делать и постоянно сплёвывал. Дядя Миша, начальник отца, был сейчас эРТэПэ, то есть руководителем тушения пожара.

- Двух ствольщиков с рукавами на запасной! – отдал распоряжение он, и тут же обернулся к кому-то. – Сколько трёхколенных?

Удовлетворившись ответом, коротко бросил:

- К каждому окну.

Лида видела, как чёрный густой дым валил уже из окон второго этажа. Выглядело по-настоящему страшно. К окнам приставляли длиннющие лестницы.

На гравийном пятачке заметила знакомую долговязую фигуру – Генка! Лида бросилась туда, где над ним колдовали медики. Долговязая фигура распласталась на газоне, он выглядел поверженным гигантом, был очень слаб, голова перебинтована, и бинты пропитаны кровью. Сильно ему досталось. Генка посмотрел на Лиду мутным взглядом, и она не решилась что-либо у него спрашивать. Он отвернулся, словно не хотел её видеть. Может, не узнал? Но вот показал рукой на здание, и девушка всё поняла – Ваня там!

Повернувшись к отцу, увидела только его спину, скрывшуюся за углом. Просто стоять и смотреть не могла, не такая её натура. Осторожно, по дуге, обошла край здания с колоннами и вдоль кромки воды пошла следом. Если что, она просто шлёпнется в воду, а вода не горит.

То, что открылось ей за углом, часто потом снилось в тяжёлых тревожных снах, от которых она стонала и вскрикивала по ночам. Чёрные, измученные, полуживые люди, кто хрипел, кто кашлял, кто молча остекленевшим взглядом смотрел в голубое небо. Каждый с отпечатками пережитого коллективно ужаса на лице. Сам Маврин, райкомовский секретарь, с неестественно вывернутой ногой, помогал кому-то из женщин. Не мог стоять, корячился раненой лягушкой, но не оставался в стороне.

Приступили к работе фельдшеры.

В дверном проёме показался огромный мужчина с выпученными глазами, вынес кого-то и бережно, словно укладывая спать, посадил на отмостке, прислонив спиной к стене. Но и сам пошатывался, координацией движений сильно напоминая пьяного, постучал себя по груди и закашлялся. Затем прислонился к стене и понуро встал статуей, но лишь затем, чтоб распрямиться, дико вращая глазищами, и опять скрыться в дверях. Лида вспомнила – это колхозный кузнец.

Она вглядывалась в измученные лица, ужасаясь, но и испытывая облегчение, что никто из них не Иван.

Газодымозащитники, коллеги отца, уже прокладывали рукава со стволами от цистерны, которая попыталась было подъехать ближе к запасному выходу, но даже огромные колёса ЗиСа не позволили ему преодолеть весь путь – увязла.

Здесь же в мутной воде лежала огромная голова Ленина, гипсовая, грязно-жёлто-серая, выглядевшая сюрреалистичным гостем из иного, подводного мира, великаном, выбравшимся на поверхность вдохнуть воздуха. Над поверхностью были только клиновидная бородка, скулы, часть лба и огрызок на месте носа. Жуткий Ильич смотрел на неё с укоризной, будто это она виновата в пожаре.

Кузнец вышел вновь, в этот раз он держал в руках какую-то большую тумбу. По тому, как он тужился и кряхтел, Лида поняла, что даже для него она слишком тяжёлая. А вот зачем выносить мебель, когда нужно спасать людей, не поняла. Может, приказали? Отец часто шутил, что у пожарных всего три врага – огонь, дым и начальство.

Кузнец каждым шагом буквально впечатывался в хлюпающую землю сапогом, двигался к воде, дальше от здания. Оказавшись по колено в реке, он осторожно, будто хрустальную вазу, опустил тумбу в воду рядом с головой вождя. Сам подняться уже не смог, сел подле, схватился за поясницу.

От таких тяжестей всегда страдала спина. Лида хорошо помнила, как часто отец кряхтел от радикулита, называя его профессиональной болячкой. Сейчас ты в адовом пекле, а через минуту насквозь облит водой, а если зимой, то мокрая брезентовая боёвка буквально застывает, так что тебя раздевают потом товарищи, как рыцаря оруженосцы. Наслушалась об этом всякого, пока натирала ему спину жгучкой.

Мужик закрыл глаза и замер сидя, только могучие плечи и голова оставались над поверхностью. Затем начал заваливаться на бок. Лида в страхе вскрикнула, беспомощно посмотрела по сторонам – помощи ждать неоткуда, все заняты. А мужик уже отключился, и только широкая спина в рубахе поплавком всплыла на поверхность.

Она поспешила к нему, пытаясь достать из воды хотя бы голову, но он был очень тяжёлым, а ей нельзя было напрягаться, чтоб не потерять ребёнка. Наконец чьи-то крепкие руки ухватили мужика, и Лида почувствовала облегчение. Оглянулась – фельдшер, совсем молодой пацан со смешными усами, очкарик. Кивнул – я дальше сам, и Лида с облегчением отступила.

- Очаг возгорания на сцене! Проливай колосники и портьеры! – Выкрикнул кто-то внутри. – От десятого ряда и дальше огня нет. Зачерняй вперёд, порядно!

Двое ствольщиков шагнули внутрь, и два рукава под напором покорно, сытыми питонами, исчезали в дверном проёме. Мимо Лиды проползли «штаны», которыми магистральный рукав делился надвое.

Отец тоже был там, в этом огненном ужасе, и Лида, закусив губу, вглядывалась в безжизненную черноту проёма. Оттуда ещё появлялись люди без униформы, кто-то выполз самостоятельно, другого вынесли, но вот уже около минуты кроме дыма и копоти проём не извергал ничего.

Ожидание было невыносимо.

Сбоку упал секретарь райкома Маврин. Лида бросилась к нему. Совсем слаб, она подоспела вовремя. Семён Семёнович рухнул лицом вниз, в воду и без посторонней помощи просто нашёл бы там свой последний приют, счёт шёл на секунды. Лида перевернула его набок – это она знала, чтоб не захлебнулся, если начнётся рвота. Лицо Маврина было ярко розовым, можно было бы подумать даже, что это просто румянец, но Лида знала - опасный симптом. Он шевелил синюшными губами, пытаясь что-то сказать, но был настолько вялым, что сдался и закрыл глаза.

- Держитесь, Семён Семёнович, всё будет хорошо, только держитесь!

Лида беспомощно огляделась по сторонам – фельдшеров было трое, а помощь требовалась десяткам. Что ж, она будет помогать, как умеет, как может. Расстегнула Маврину ворот, подтянула чуть ближе к зданию, туда, где голова не окажется в воде, когда она оставит его. Бросилась к ближайшему медработнику.

- Дайте нашатыря, - сбивчиво прокричала в самое ухо. – Вату. И ножницы!

Вернулась к Маврину, разрезала ворот шире, поковырялась с ремнём, потом просто вспорола штанину целиком, а с ней и брюки. Торчала малоберцовая – открытый перелом. Нужна была шина, а где взять? Закружилась голова, но ещё и самой потерять сознание Лида позволить себе не могла. Сунула в нос Маврину промоченную вату – открыл глаза, отлично.

- Там Панас, - прохрипел Маврин. – И Никаноров. Их нужно вытаскивать. Они там… долго…

У Лиды оборвалось внутри. Значит, Ваня всё-таки здесь, в зале.

В дверях появился пожарный в противогазе, он на собственных плечах вытащил непонятно как перебирающего ногами председателя. Панас Дмитрич хоть и находился вертикально, но выглядел живым трупом. Лицо вишнёвое, одежда обгорела, руки покрылись волдырями. Свежий воздух и солнце кратко подействовали на него, и вроде он даже открыл глаза. Губы беззвучно двигались. Но даже вытащивший его пожарный не расслышал последних слов председателя:

- Всё, что мог. Простите.

Он обмяк. Человек в противогазе передал его ближайшему фельдшеру. Тот отрицательно покачал головой. Помощь нужна тем, кого ещё можно спасти. Обернувшись, Лида увидела, как рядом с ней навсегда замолчал, глядя стеклянными глазами в бесконечно глубокое синее небо председатель колхоза «Знамя Кубани» Панас Дмитриевич Котёночкин.

Но её помощь всё ещё была требовалась людям. Вот стонал колхозный бухгалтер, Смирнов, интеллигентный мужчина, похожий сейчас на человека, проведшего в заточении не одну неделю, настолько измождённым и слабым выглядел. Но даже за эти несколько минут, проведённых здесь, Лида могла определять примерную степень повреждения – Смирнов отделался испугом.

Только сейчас Лида увидела оператора Андрюшу. Тот прижался к стене, сливаясь с ней, напоминая неодушевлённый предмет, пугало, какое ставят в огородах от ворон. Рядом с ним валялась камера, так и не снятая со штатива. Он неожиданно зашевелился, согнулся пополам, и его вырвало.

В это время в дверях показался отец с напарником. Они эвакуировали ещё двоих, оба без сознания, обоих пришлось тащить на руках.

- Больше никого, - бросил отец. – Эти последние.

Лида заметила Ваню. Это был он. Она бросилась к отцу. Тот был в противогазе, потому выражения его лица она видеть не могла, но знала, что он сейчас метает молнии.

Иван был плох настолько, насколько плох может быть человек, находящийся на грани между жизнью и смертью. Вторым был Гера, ему тоже досталось, но как будто бы меньше. Хотя даже те, кто выглядят вполне себе живчиками, бывало, умирали в больницах – отправление продуктами горения не всегда определяется глазом, но всегда очень чревато и смертельно опасно. Пожарные аккуратно опустили их на траву. Старый седой медик принялся колдовать над ними, Лида вызвалась помочь. Ножницами, всё ещё сжимаемыми в руке, она ловко разрезала его одежду, не удержалась – вскрикнула, видя ожоги на теле. Наложила сухие повязки, склонилась, сделать искусственное дыхание. Боже, как же плохо он выглядел, на лице не было живого места. Как вообще человек может пережить такие страдания и боль, и остаться жив?

- Ваня, миленький! Ванечка! Только живи, я всё сделаю, слышишь? Умоляю, живи пожалуйста!

Предательские слёзы брызнули сами. Порой наступает момент, когда жизнь отбирает у нас всё, и остаётся только надежда. Лида видела, не могла не видеть, что это конец, но неуёмное сердце твердило обратное. Любовь побеждает всё, она основополагающий закон человеческой природы, а любви в ней было через край!

Ваня открыл глаза. Ни бровей, ни ресниц на лице не осталось. Да там вообще от лица мало что осталось, настолько оно было распухшим и покалеченным. Он смотрел на неё, как новорожденный впервые смотрит на маму, как в его глазах появляется первое узнавание. Был ли это ещё её Ваня?

Поползли вверх уголки губ и сложились в подобие болезненной улыбки. Несимметричной, но такой родной и любимой.

- Лида, - тихо произнёс он.

Иван Никаноров был счастлив.