1958

Глава 2

Марьяна пришла в себя. Голова гудела, как будто по ней прошли катком или паровозом. Самочувствие соответствующее –Каренина-Берлиоз. В помещении был полумрак несмотря на то, что на улице властвовал солнечный день. Это можно было понять по хороводу крупных шматков пыли, танцующих в узких полосках света, проникающего через мутное оконце на противоположной стене.

Она попробовала пошевелиться. В целом удалось, но амплитуда движений оставляла желать лучшего. Она связана. Рядом кто-то зашевелился и даже наподдал ей по голени. Не сильно, сущее ничто по сравнению с тем, как раскалывается голова. Дышать трудно, носом почти невозможно, он будто заложен, но скорее всего просто сломан и опух. Марьяна вспомнила вчерашний (а может, сегодняшний) удар. Вспышка. Да, наверняка, сломан. А оттого, что дышала ртом, горло пересохло, и ощущалось будто выскобленным наждачкой. Попыталась облизать потрескавшиеся губы. На языке вкус запёкшейся крови. Молодец, Марьяночка, нашла себе приключений на задницу.

- М-м-м, - попробовал заговорить её сосед, или, если судить по тональности мычания, соседка. – М-м-м!!!

Марьяна медленно повернула голову, осторожно, чтоб не высыпался наполнявший её битый хрусталь. По крайней мере, ощущения были такими.

- М-м-м-м!!! – ещё настойчивее произнесла соседка. Это была вчерашняя почтальонка, и выглядела она, прямо скажем, не очень. Лицо напоминало Страшилу – тряпичный шар, набитый соломой, с нарисованными глазами и ртом - именно так выглядели тушь и помада, размазанные по всему лицу. Дополняли образ множественные синяки и ссадины.

«Тебя били?» – хотела спросить Марьяна, но получилось только «М-м-м-м».

Скрипнув, отворилась дверь в соседней комнате. Затем заскрипели половицы.

У-а-а-а. У-а-а-а. У-а-а-а. У-а-а-а. Как на снегоступах по свежему насту.

В дверном проёме (самой двери не было) появился высоченный худой старик, её вчерашний собеседник. Он внимательно осмотрел обеих женщин, неспешно поворачивая голову, этим весьма напоминая голубя. Собирался что-то спросить, но передумал. Прошёл на середину комнаты, для чего сделал всего один шаг на своих ходулях, взял со стола-верстака грязный чайник и начал пить. Пил жадно, периодически прерываясь на отрыжку.

- М-м-м-м! – обратилась к нему почтальонка. То ли просила поделиться водой, то ли делала замечание по поводу манер.

Старик поставил чайник на место, вытер рот грязным рукавом и наклонился к почтальонке. Для этого ему пришлось одной рукой опереться на верстак, ибо в его столетнем возрасте, да ещё и с такой комплекцией, было удивительно, что вообще можно так гнуться без посторонней помощи.

Теперь он и почтальонка были лицом к лицу, как Эллен Рипли и Чужой. С губ старика сорвалась капля воды, усиливая сходство. Затем он вытащил кляп изо рта почтальонки (а это оказался старый носок, не иначе).

- Ах ты мразь! – заорала та. Крик души оказался не таким громким, как она рассчитывала – опухшим лицом не очень удобно выражать мысли.

- Сама такая, - обиделся старик и попытался засунуть кляп обратно. Почтальонка укусила его за палец. Старик отдёрнул руку и отстранился. Теперь он нависал над ней, но новую попытку не предпринимал. Они стали похожи на двух бойцов в октагоне, когда один лежит в партере, а второй в стойке кружит над ним, не зная, как подступиться, чтоб пройти защиту.

- Насиловать будешь, гнида?! – сквозь зубы процедила почтальонка.

По лицу старика читалось, что он не рассматривал такой вариант развития событий. По крайней мере до этой минуты.

- Вы это, - наконец произнес он, и это были совсем не те слова, которые Марьяна ожидала услышать, - не рыпайтесь. Это бесполезно, и даже, пожалуй, вредно. Вы мне не нужны.

И он посмотрел куда-то в сторону, замерев, как игрушка, у которой сели батарейки.

- Ну так развяжи нас! – попросила почтальонка. – Или хотя бы меня. Я вообще фригидная. Слышишь, не стой истуканом!

Марьяна экономила силы, выбрав роль пассивного зрителя.

Наконец старик зашевелился.

- Не могу, - коротко сказал он. – Вы ей нужны. Одна из вас.