1958

Глава 14

Панас Дмитрич возвращался с полей пятой бригады. Этот маршрут сложился сразу и как-то сам собой ещё во время уборки озимых. Вторая бригада – четвёртая – третья – первая – пятая – усадьба – дом. По состоянию на сегодняшний вечер они шли с десятипроцентным превышением плана, хотя план этот был весьма и весьма высок.

Ещё со времен целины ему не давал покоя расчёт планов в райкомах. Это было не то, чтобы формализмом, но не образцом вдумчивости и прежде всего – справедливости. Председателю в какой-то момент становилось просто невыгодно давать рекордную хлебопоставку, чтоб в следующем году иметь возможность хотя бы просто выполнить план. А этот год для колхоза переходный во всех смыслах. Он сам человек здесь новый, хоть и председатель, а может быть именно потому, что председатель, новизна имеет первостепенное значение. Затем -укрупнение колхоза, причем объединили их с далеко не самыми преуспевающими соседями. Больше того, «Победа» вообще оказалась Пирровой. Не колхоз, а сборище преступников и антисоветчиков в коммунистических шкурах. Да там посадить половину надо. С этим ещё предстоит разобраться, но от увиденного у Котёночкина волосы встали дыбом.

Да ещё реорганизация машинно-тракторных станций. Она, конечно, сыграет на руку, упростит, оптимизирует процесс механизации колхозов. Котёночкин давно говорил, что колхоз сам должен распоряжаться всей техникой, планировать, использовать, чинить, отвечать в конце концов. Но когда эта реорганизация налагается на остальные, нет, не проблемы – трудности, тут, брат, нужно черепить, мозговать, чтоб не упустить ничего, и всё верно спланировать и организовать.

В общем, под конец дня Панас Дмитрич был подобен выжатому лимону или высохшей, забытой на грядке тыкве. Надо бы фары протереть, а может быть заменить, а то светить стали тускло. Управлял «козликом» он уже скорее по инерции, моргая глазами всё продолжительней и продолжительней. Да, нелегка жизнь рядового колхозника, а председателя втройне тяжелее, если это настоящий председатель, а не пиджак.

Кроме центральной улицы в станице не освещалось ничего. И с этим тоже нужно будет справляться. Не коммунизма же ждать. И при социализме человек должен жить хорошо. А в верхах об этом, такое чувство, порой забывают.

Думать в эту сторону Панас Дмитрич пристрастился на целине, беседуя зачастую с директором соседнего, Чистовского совхоза, Алексеем Ивановичем Козловым, бывшим до того ни много ни мало министром совхозов СССР, снятым Хрущёвым с должности, как не справляющийся, и направленным на целину для исправления. Версию самого Козлова, по которой Никита Сергеевич просто свёл с ним счёты за «творческие» разногласия по вопросу создания «агрогородов», Панас Дмитрич выслушал от первоисточника. Версию Хрущёва Котёночкин по понятным причинам так и не узнал. Но Алексей Иванович говорил интересные и правильные вещи, подкрепляя их смелыми решениями, и Панас Дмитрич проникся симпатией и уважением к этому человеку. Его ситуация напоминала «падшего ангела», получившего второй шанс, спустившегося к людям и выжившего среди них, и возможно даже заново отрастившего крылья.

Котёночкин не знал дальнейшей судьбы Козлова, но с удовольствием бы встретился с ним сейчас.

На обочине впереди кто-то стоял. Вроде бы девушка, и это было странным – час поздний, место неподходящее.

Панас Дмитрич тормознул ГАЗик. Точно, девушка. Он вздрогнул. Этого не могло быть, он просто устал, глаза подводят, мерещится чёрт знает что.

На обочине стояла Тамара.

Первое желание не всегда самое верное, но зачастую принятое мгновенно решение при последующем анализе оказывается оптимальным. Первым желанием Котеночкина было давить на газ что есть сил. Уехать отсюда прочь, с этой тёмной, почти чёрной окраины станицы, бросить здесь призраков прошлого. Но он вышел из машины. Не мог не выйти.

- Привет, - сказала Тамара. За эти годы она ни капельки не постарела, только волосы стали как будто бы длиннее. Раньше она предпочитала короткие стрижки. – Не подвезёшь?

Котёночкин послушно открыл пассажирскую дверь ГАЗа, помог Тамаре взобраться на пассажирское сиденье, затем, закрыл дверь, бережно хлопнув что есть мочи – иначе она не закрывалась.

Панас Дмитрич нащупал ножной стартер, но некоторое время не решался запускать двигатель. Они сидели так в темноте, молча, два одиночества, разделённые половинки целой, когда-то счастливой жизни.

- Мне холодно, - произнесла Тамара. От этих двух простых слов у Панаса Дмитрича всё сжалось внутри, перехватило дыхание. Он хотел сграбастать её, обнять, согреть, не выпускать больше никогда.

Где-то далеко в полях замычала корова. Летом они круглосуточно находились на выпасе под надзором вахтовых пастухов. Залаяли собаки, сначала одна, за ней другая и потом всё слилось в разношёрстный переклич.

- Они убили меня, - просто сказала Тамара. Произнесла буднично, как «сегодня вторник» или «хочу есть», но эти слова добрались до сердца Котёночкина быстрее кинжала или пули. Он повернулся и посмотрел ей в глаза. Родные, любящие, в то же время они были какими-то уставшими, словно вобравшими в себя всю мировую скорбь. Глаза, которым больше никогда не дано улыбаться.

- Мне не хватает тебя, - сказал Панас Дмитрич и накрыл её ладонь своей. Она не отстранилась, ей тоже не хватало его.

- Я знаю, Понь, я всё знаю, - сказала Тамара. – Но даже убив меня, они не разлучат нас. Поедем?

Тамара взялась одной рукой за дверь, а второй – за поручень перед собой. Ей доводилось кататься на «шестьдесят девятых» по бездорожьям родины.

Котёночкин просто поехал по улице. Он не спросил, куда им ехать, это было само собой разумеющимся – вперёд. Прямо сейчас ему казалось, что нет никакой цели, только путь. И этот путь пусть длится вечно. Впереди освещенная Красная, но Тамара попросила свернуть налево. Эта улица была ухабистой, на такой не разгонишься.

И вдруг, совсем неожиданно, Тамара прижалась к нему насколько это было возможно, обвила руками его шею и прильнула к губам. Панасу Дмитриевичу по-хорошему нужно было бы следить за дорогой, но он потерял волю, растворился в её поцелуе, перестал мыслить и существовать. Единственное, что ему удалось – убрать ногу с педали газа.

***

Спирин вышел из отдела, когда уже стемнело. Он несколько раз перечитал все протоколы допросов и осмотра места преступления. Что-то было не так, но сама суть ускользала от Спирина.

Местные следаки, да и заглядывавшие опера уважительно смотрели на огромную схему, которую он набросал на ватмане. Такой схеме мог бы позавидовать любой режиссер, который садился за раскадровку фильма. Так вот, что больше всего смущало Спирина, это несколько отпечатков обуви Анастасии. На раскопках натоптано было – мама не горюй, кто только куда не бродил. Отпечатки протекторов автомобильных шин тоже совпадали с показаниями. А вот на пути следования Никанорова и Осадчей в двух местах были обнаружены следы женской обуви, ведущие в обратном направлении, а в других местах следы, ведущие от раскопа, но расположенные на таком малом расстоянии, что нормально идущий человек просто не мог их оставить за один проход, если только он не чёртов паук.

Это говорило о том, что ушли они вдвоем, а потом один из них, в женской обуви, вернулся и после опять покинул раскоп тем же путем. Вряд ли гражданин Никаноров – большой любитель наряжаться женщиной, поэтому предположительно возвращалась Осадчая. Однако, ни он, ни она в своих показаниях об этом не упомянули. Посчитали незначительным или умышленно умолчали?

Обо всём этом Спирин рассуждал уже на улице. Сидеть в прокуренном кабинете, особенно если сам в нем и накурил, его утомило, и он вышел на воздух. Ему вообще лучше думалось в пути, причем желательно в пешем. Или утром, на пробежке. Поэтому сейчас он просто шёл по станице, сначала по центральной улице мимо нового дворца культуры, дошёл до храма, а оттуда спустился к реке, прошёл вдоль, слушая тревожное шуршание камыша, и направился обратно по одной из тёмных широких улиц. Ему, городскому жителю, не привыкать было к деревенской жизни, потому что Краснодар хоть и был городом, но все же южным, аграрным, большей частью одноэтажным.

Завтра нужно будет допросить этих двоих повторно.

Сзади послышался шум приближающегося автомобиля. Спирин замедлил шаг и сместился к самому краю дороги, на обочину. Попасть под машину перед сном совсем не хотелось. Автомобиль ехал очевидно быстрее, чем можно было комфортно передвигаться на такой дороге. Значит, водитель спешил. Спирин насторожился. Профессиональное чутьё подсказывало ему, что не всё здесь чисто, нужно на всякий случай запомнить номер машины и возможно удастся разглядеть водителя.

Он остановился и повернулся лицом к приближающемуся авто. Точно не грузовик, но фары расположены высоковато для Победы. ЗИМ? Откуда бы он здесь? Спирин превратился во внимание. Возможно, это его и спасло.

Почти поравнявшись с ним, автомобиль вдруг вильнул в его сторону, как если бы водитель резко крутанул руль вправо. Спирин был достаточно спортивным и реакцию имел неплохую, но всё же разминуться с крылом автомобиля не смог. Резкая боль в ноге, и тут же следом обожгло бок, рёбра. Его практически подбросило над землей и развернуло в воздухе. Автомобиль прокатился чуть дальше и остановился метрах в двадцати, но Спирин уже не видел этого. Он был жив, но лежал на животе, разглядывая землю, слабо мог представить себе, как поворачивать голову, но хорошо представлял, как нестерпимо печёт в груди. Дышать было очень тяжело, кажется, сломаны рёбра и возможно пробито легкое. Правая нога по ощущениям терялась где-то за пределами горизонта. В рот, в нос, в глаза набилось земли, но это меньшее из зол. Поздний вечер в станице на безлюдной улице грозил гораздо большими неприятностями. Спирин почему-то подумал, что умереть было бы сейчас совсем некстати.

Сколько он так лежал, следователь краевой прокуратуры сказать не мог. Несколько часов или не больше минуты, но вдалеке, за гранью сознания, он услышал голоса. Сначала один, женский, потом мужской и ещё, тоже мужской.

- Живой? – спрашивал кто-то.

- Вроде живой, дышит, – отвечал ему другой.

Открылась дверь машины. Значит, живой не он. Возможно, речь про водителя. Силы покидали Спирина. Хотелось, чтоб просто прекратилась боль и наступил покой.

- Там человек лежит! – выкрикнул кто-то. На секунду Спирин подумал, что вряд ли в округе лежат ещё какие-то люди, кроме него.

Приближались шаги. Над самым ухом раздалось:

- Ох, батюшки…

И чуть дальше, видимо, там, где остановилась машина, дрожащий голос:

- Он потерял сознание. Просто отключился…

Это был голос Анастасии Осадчей, Спирин готов был в этом поклясться. И это было последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в забытье.