1958

Глава 5

В это самое время председатель колхоза «Знамя Кубани» Панас Дмитрич Котёночкин уже сидел за рабочим столом, разглядывая ежедневник. Душа рвалась в поля, ягодицы остужали пыл, прилипнув к стулу. В одну из них, правую, он был ранен в сорок четвёртом, досталось и тазобедренному суставу. Нет, он не бежал от врага, получив пулю в задницу. Благодаря ретивости комдива и несогласованности в командовании армии их полк, проскочив линию фронта, оказался в глубоком тылу противника и попал под артиллерийский и пулемётный обстрел совсем не оттуда, откуда ждали. И теперь, хоть и спустя добрых четырнадцать лет, к дождю зад сильно ломило, а на засуху он протяжно ныл. На походке это практически не сказывалось.

Кабинетом помещение можно было назвать весьма условно – стен было всего три, а вместо четвёртой стояли шкафы, отделяющие его угол от владений главного агронома и бухгалтера.

На столе Панаса Дмитрича красовалась лампа с зеленым абажуром и чернильница, а на самом углу тарахтел маленький жестяной вентилятор.

Пути колхоза «Знамя Кубани» и Панаса Дмитриевича Котеночкина пересеклись как-то внезапно и вдруг. Колхоз не всегда был передовым в районе – все послевоенные годы он выдавал результаты ни шатко ни валко, ни в одной сводке не поднимаясь в первую половину. Сменялись председатели, но к росту количественных и качественных показателей, условий труда и качества жизни колхозников артели это не вело. Пока три с половиной года назад председателем не назначили его предшественника, Николая Николаевича Буравина. Весной пятьдесят пятого тот пришёл в колхоз, и началась другая жизнь. Началась не сразу, по первой шла трудно, со скрипом, но уже к осени стало понятно, что артель встала на верную дорогу.

Буравин прибыл из Москвы, из Министерства, где заведовал каким-то отделом. Он в первых рядах тридцатитысячников направился «к земле», личным примером показать, вдохновить и направить. Буравин был высоким, стремительным, волевым человеком, при том глубоко разбирающимся во всех аспектах колхозной жизни. Он тут же взвалил на себя всю тяжесть председательского бремени и даже чуть сверху. Замкнул на себе все вопросы, от среднего количества блох на отдельно взятом растении капусты, до отправки самолётом сверхплановых огурцов на Камчатку.

Дело своё Буравин знал, был строг и требователен, не боялся ответственности, но, как известно, у всего есть обратная сторона – так устроен мир. Будучи твёрдым и инициативным, Ник Ник решительно не терпел этих качеств у подчинённых. Никаких споров, никакого своевольства или собственных мнений – всё это выводило Буравина из себя. Он не брал выходных, отпусков и больничных. Сколько раз его пытались отправить в санаторий, но даже у районного начальства ничего не вышло. С теми вообще отдельный разговор – даже в крайком Буравин почти не обращался, сразу через голову, в Министерство. Что уж говорить про райкомовских секретарей. Зайдёт в правление и требует властным тоном всё, что ему нужно. Не связывались, терпели, хоть и поскрипывали зубами.

В колхозе это привело к тому, что все главные – агроном, инженер, зоотехник, заведующие фермами, бригадиры – были безынициативными, безропотно выполняющими функцию манекенами. С одной стороны удобно – сидеть за такой широкой спиной, но с другой-то каково, а? Случись что с Буравиным, всё, баста, карапузики, приехали.

Так и жили. Медленно, но верно, шли вверх. С районом кривой паритет и соглашение о невмешательстве, внутри колхоза – видимость демократии. Буравин решил, правление собралось и утвердило. Так и жили до минувшей осени.

Но то ли затосковал председатель прошлым летом, то ли ещё что приключилось, однако решил он в Пластуновской кусочек Москвы организовать – филиал, так сказать. Начал строить дом. Не дом, дворец. Три машины дагестанского камня привез вместе с дагестанцами-шабашниками, сезонными строителями. За свои, конечно, деньги, но тем не менее. Купил ЗИМ, тоже за свои. Можно было и Волгу за колхозные – председателю по номенклатуре положена, но ЗИМ ему хотелось больше. На Волгах каждый второй в крае катается, да и очередь, если по государственной линии, а чтоб без очереди, это двигать кого-то из соседей придётся, обидятся. А ЗИМ вот он – пошёл да купил, коли деньги есть. И третьим шагом – положил асфальтированную дорогу от правления к строящемуся дому. Не к фермам, не к гаражу, не к яслям и школе. Даже не на главной улице, не захотел он там жить, облюбовал участочек в гектар на берегу реки, посадил ивы и платан, чтоб вечером под ним газету читать. Назвали дорогу «председательской милей», за глаза, конечно, но только по ней кроме ЗИМа и грузовиков со стройматериалами никто не ездил – незачем было.

И вот это всё как-то угнетало, будоражило станичников. Всё вроде правильно, верно, чин по чину, а в то же время нет, не должно так выпячиваться. Благосостояние, конечно, у всех растёт, но у некоторых слишком уж неприлично быстро.

И осенью, на отчётном собрании, когда хвалились хлебосдачей и самым жирным трудоднём в районе, подведя основные итоги перешли к формальной, как казалось, части – переизбранию Буравина. А как не переизбрать, когда «Знамя Кубани» и есть Буравин, и даже приезжий корреспондентик из «Правды» так и поставил в своей статье вопрос: кто, если не он?

И знамя вроде высоко, и перспектива ясная, и в районе уважают, но случилось голосование, а колхозники руки в большинстве своем против поднимают. И Буравин уже уходить собирался – ему назавтра очередную медаль вручали в Краснодаре. Думал, коротенько слово скажет и на боковую, а тут вон как вышло.

- Это что же, товарищи? – только и спросил он.

В глаза ему никто не смотрит, но и рук не опускают.

Не переизбрали в общем.

Досадно Буравину, но не по его достоинству в прения вступать, махнул рукой и ушёл. А на следующий день собрал вещи и уехал в Москву на новеньком ЗИМе. Нехорошо всё вышло, не по-людски.

Зато новый дом, как достроили, под ясли отдали. Теперь в Пластуновской самое красивое здание – ясли. После храма конечно же, но только потому, что яслям золотые купола не положены.

Буравин уехал, а колхозники остались. Нужно нового председателя выбирать, но разве это проблема? Да хоть вот… или, допустим, этот… или вон… Да, проблема оказывается. Из такого правления и выбрать некого, вот тебе и обратная сторона сильной руки.

На следующий день новое собрание, решать что-то нужно. Пришёл второй секретарь райкома Семён Семёнович Маврин. Он за главного был в районе, пока первый секретарь Берков в Ялтинском санатории здоровье поправлял. Маврин и московского уполномоченного Котёночкина встречал. Ну и пригласил на внеплановое собрание в лучший колхоз.

- А не принять ли вам, Панас Дмитриевич, осиротевший колхоз? – вдруг спросил он.

Котёночкин был вежливым, интеллигентным человеком, говорил негромко и нечасто, одевался по-городскому, в манерах поведения и движениях имел плавность и даже грациозность что ли. Нет, на фоне Буравина он выглядел совсем неподходящей кандидатурой на председателя и будто специально оказался в Пластуновской для контраста.

- Спасибо, конечно, за доверие, Сём, но я как-то не планировал.

Котёночкин был в Краснодаре проездом, приглашённым делегатом на местном партийном съезде, и не мог не заехать к фронтовому товарищу Маврину в гости. С сорок четвертого до конца войны Панас Дмитрич служил политруком в роте Маврина, но политруком, отличающимся от типового своего брата. Он предпочитал действовать личным примером, мягкой силой, но всегда был на передовой и заслужил уважение, а с Мавриным они дошли до Вены. Орден Красного знамени и Орден Отечественной войны второй степени не дадут соврать.

Котёночкин в рядах тридцатитысячников отправился покорять целину на северный Урал, руководил совхозом, но, как выяснилось, совершенно не переносил холода, от морозов всё его тело покрывалось язвами, чесалось и зудело. Котёночкин не сдавался, скрывал это сколько было можно, но его-таки уговорили не губить себя ради великого коммунистического будущего. Так он вернулся в Москву на партийную работу.

- Это верно, - ответил Маврин, - но если обернуться назад, сколько ты, Панас, из случившегося с тобой в жизни запланировал?

Котёночкин понимал, куда клонит его друг, как понимал, что прямо здесь и сейчас наступает тот момент, когда на верёвочке жизни завязывается новый узелок, и она, верёвочка эта, опять круто меняет направление. Он ясно почувствовал вдруг, что скорее всего согласится, что его совхозный опыт, и весьма положительный опыт, он может применить здесь в полной мере. А кубанская земля – не Урал, в неё камень брось, и тот прорастёт.

Он прищурился:

- Это не мне решать. Да и не тебе, сам знаешь.

- Верно, - согласился Маврин. И тут же поднялся, а сидели они тихо, на последнем ряду, и вышел к столу с трибуной.

- Товарищи! – громко сказал он, - я попрошу минуту вашего внимания! Товарищи! Для меня, да и для всего района стало большой неожиданностью отстранение товарища Буравина, особенно в свете результатов, достигнутых колхозом. Но только вам решать, кто поведет вас к новым высотам, и если вам изнутри виднее, что Николай Николаевич не в полной мере подходил на эту роль, то мы можем только согласиться с вашим решением.

- Старого выгнать легко, - сказал кто-то гулко со средних рядов. – Нового где возьмёшь?

Это был Панасюк, кузнец. Здоровый детина, на собраниях всегда садился у окна, занимал два стула – на одном не помещался. Говорил мало, но кузнецы и не разговорами славятся.

Колхозники начали негромко переговариваться, слышались обрывки общих фраз, нарастал гул, но в этом гуле ни разу не прозвучало ни одной конкретной фамилии.

- Вот что, товарищи! – вновь взял слово Маврин. – «Знамя Кубани» - колхоз передовой, центральный, всё время на виду, на первой линии. И перспектива у колхоза самая что ни на есть верная, поэтому и с выбором председателя ошибиться нельзя. Буравин ведь, отдать ему должное, хорошую базу заложил, отличную даже. Нельзя её рушить. Нужно взять этот фундамент, и под строительство.

- Да, - согласился кто-то.

- Верно говорите, товарищ секретарь! – подтвердил другой.

- Но и строительство, говоря аналогиями, штука серьёзная, - продолжил Маврин. – Фундамент есть, а что строить – проект нужен. Верно я говорю, товарищ Шмуглый?

Поднялся румяный, круглый во всех отношениях главный инженер Федот Шмуглый.

- Абсолютно верно! – отрапортовал он. Глазки у Шмуглого узкие, за сальными щеками порой и вовсе не видны, а зубы во рту большущие, но редкие, щербатые. И всякими не вполне подотчётными схемами добычи материалов он не гнушался, но тут уж Буравин его во всём поддерживал.

- Под проект нужен толковый архитектор и компетентный прораб. Который не побоится не только не уронить знамя, но и поднять его, так сказать, ещё выше. Вот так, товарищи.

Маврин взял театральную паузу.

И все взяли паузу, даже шёпот стих.

- Ну так давай кандидата! - Пробасил кузнец. Он в театре не очень разбирался.

Маврин утвердительно кивнул, всё шло по намеченному им плану.

- Хочу представить вам товарища Котёночкина. Панас Дмитриевич, будьте добры, выйдите сюда.

Котёночкин неприметно пробрался с заднего ряда за стол правления, вышел на середину, держа в одной руке шляпу, а в другой портфель. Он походил на школьника, которого вызвали на товарищеский суд и сейчас будут поносить за все прегрешения вольные и невольные, и даже за те, которые он ещё не успел совершить.

- Панаса Дмитриевича я знаю лично и довольно давно. Видел его в бою, в лесах под Терницем, видел на партийном съезде за Кремлёвскими стенами, следил за его успехами на целине, больше по газетам правда, сам не удосужился в гости доехать, - Маврин словно извиняясь посмотрел на Котёночкина, - и к тому я все это говорю, что лучше председателя вы вряд ли найдёте, и потому предлагаю вам рассмотреть кандидатуру Панаса Дмитриевича. Если вы моему мнению доверяете, - добавил он.

- Щуплый какой-то, - раздался женский голос с первых рядов.

- Да и молчит всё, - поддержал её второй.

- Бабоньки, - поднялся бригадир Дмитрий Курбан, - да ведь вы не мужа выбираете. А преду может и хорошо много не болтать, может и полезно, больше времени на дела останется, так сказать. Сам-то Панас Дмитриевич сказать ничего не хочет? Согласный, не согласный, готовый или сомневающийся?

Котёночкин налил в мутный стакан воды из графина и сделал несколько глотков.

- Я вообще, товарищи, сюда просто попить зашёл, - начал он. В зале раздались смешки – хорошо, с юмором кандидат. – И для меня это предложение даже более неожиданное, чем для вас. Мне подумать нужно. Да и вам, наверное, тоже. Но если уж суждено нам будет вместе трудиться, то даю слово – в первую голову в колхозе хорошо будет жить человек, колхозник. Коммуна, она же для коммуниста. А иначе зачем это всё затевать?

- Ну и чего раздумывать? – пробасил Панасюк. – Хорошо жить мы не против. Назначать надо. А если не оправдает, голову открутим, и все дела.

И поднял руку, огромную, мозолистую, такой головы только головы и откручивать. А за ним как-то постепенно, по одному, по два, почти все подняли руки. Спонтанный ли порыв, под действием эмоций, или почувствовали они в Котёночкине ту мягкую силу вместе с крепким хозяйственным взором, но выбрали его председателем. Он до утра подумал, конечно, побродил по станице, посмотрел матчасть, но видно, по глазам видно было, что согласится.

Почти десять месяцев минуло с тех пор. В то утро, когда в доме Ивана Никанорова материализовался Витяй, председатель колхоза «Знамя Кубани» Панас Котёночкин проводил рабочее совещание.

За компактным приставным столиком сидели друг напротив друга главный инженер и зоотехник. Панас Дмитрич больше слушал, изредка вставляя слово или два.

Он вообще почти всегда так строил работу, и к этому колхозникам пришлось привыкать. Буравин сам решил, сам довёл, сам проконтролировал, сам доложил наверх. Любая инициатива в такой схеме звучала как самодеятельность, и не приветствовалась. Панас Дмитрич же наоборот, больше слушал, почти всегда спрашивал «а вы как считаете?», «что думаете по этому вопросу?», а людям в ответ сказать нечего, их же не спрашивали никогда. Сначала отмалчивались, потом ясно стало, что не выйдет всё время немыми прикидываться, начали понемногу смелеть, выдвигать предложения, делиться мнениями и опытом. И оказалось – нормальные люди, толковые работники, профессионалы сельскохозяйственных дел.

Понемногу Котёночкин начал заниматься кадровым вопросом, то одного безынициативного заменит, то другого. В итоге за десять месяцев из Буравинских «главных» остался только один Шмуглый, но не за свои заслуги, а только потому, что подходящей замены пока не нашлось, с главным инженером прогадать никак нельзя.

Зоотехник же был из молодых, поставленных Панасом Дмитричем. Звали его Владимир Владимирович, был он робкий на вид, тихий, с шапкой белых волос, двадцати двух годков от роду. Но смышленый и целеустремленный. По характеру в агрономы не годился – там всё же расстрельная должность – что ни день, бой, сражение, а вот зоотехником в самый раз. Поэтому и послал его Панас Дмитрич учиться заочно в сельхоз, а на должность сразу назначил, авансом.

Вообще Владимир Владимирович с трёх лет очень походил на гриб. Волос белый, стрижка – горшок, и от матери ни на шаг, схватится за подол, и ходит следом. Куда она, туда и он. Мать Аксиньей звали, а Володьку – Подаксиньевик, на манер гриба, под мамкой растущего. Но вот эта твёрдость в нем с детства была видна: как прицепится – дай грудь, и всё тут, вынь да положь. И сейчас он весьма настойчиво спрашивал за крупный рогатый скот.

- Панас Дмитрич, - не мигая, смотрел на председателя Володя, - вы сами говорили – инициативе всегда дорога. Я съездил в Крымскую… В Крымск. Посмотрел, как у них коровники организованы, проект раздобыл. Правлением проголосовали за. И где коровник?

- Володь, сам знаешь, проект не типовой, «Межколхозстрой» отказался строить.

- Так и типового коровника что-то я не вижу, - контраргументировал Володя.

- Не видишь, - согласился Панас Дмитрич. – Да что там, я тоже не вижу. Деньга вся на технику ушла. Вот скажи, ты знал, что ЦК постановит расформировать МТС? И я не знал. Считай, незапланированные расходы. И какие расходы – три миллиона потратили, почти всё, что было. Или неправильно поступили? Или не открывается теперь перед нами перспектива?

- Правильно, - потупился Володя, глядя в стол, словно выискивая там перспективу, - открывается…

- А то, конечно правильно! – согласился Шмуглый, потирая потные ладошки. – Ого-го, какая перспектива открывается!

- А дворец культуры? – не унимался Володя.

- Ну, брат, дворец культуры – не наша инициатива. Он нам хоть и нужен, в принципе, вообще, но в ближайшие год-два я бы его строить не стал, мне это строительство, знаешь где стоит? – Панас Дмитрич показал что-то похожее на воображаемую удавку на шее. – Но тут с районом пришлось договариваться, идти навстречу.

- Ну справились же? – довольно протянул Шмуглый.

- Справились-то справились, а ты тут причём? - осадил его Котёночкин.

- Обижаешь, Панас Дмитрич, - пробурчал Шмуглый и демонстративно отвернулся. Из всей помощи он поучаствовал разве что в утилизации излишка черепицы – себе дом покрыл.

- Ангары и гаражи? – не унимался Володя, продолжая сыпать аргументами.

- Тут ты прав, это мы сами решили. Но пойми, комбайнам с тракторами зимовать под снегом – гиблое дело. После такой зимовки им цены от трех миллионов в лучшем случае триста тыщ останется. Да чёрт с ней, с ценой, хотя и это важно, но нам же пахать не на чем будет. Да, цепочка. Да, одно за другое тянет. Но придётся подождать.

- Но ведь правление утвердило, - насупившись гнул свою линию Володя, - в производственный план колхоза внесли. Коровник на восемьсот голов.

- Да у тебя и восьмисот голов нет, от силы двести, - вновь включился Шмуглый.

- Не у меня, а у нас, - поправил его Володя. - И не двести, а триста восемнадцать. А ещё две сотни мы планировали купить в «Коммунистическом маяке». Договорённость с ними есть. Или на это тоже денег нет? – обратился он к Панасу Дмитричу.

Котёночкин понимал, что Володя прав, ситуация выходила по животноводству неприятная. Если б не дворец, хватило бы и на телят, и на коровник.

- Зато у нас свинарники отличные! – вставил слово Шмуглый. По всему выходило, что где он не причастен, там весьма хорошо.

- Давай так, - сказал Панас Дмитрич Володе. – Соберём урожай. Сдадим положенное, наполним фонды, и тогда подобьём барыши. Людям ведь на трудодень тоже мало не дашь. Скажут, Орден Ленина у колхоза есть, а денег и хлеба нет. Да лучше уж сытому да без ордена.

Володя совсем загрустил.

- Но ты подожди. В районе, когда дворец согласовывали, я сторговался с Мавриным, а он человек надёжный, что помогут нам с транспортом до Мурманска. А по всем излишкам – пшеницу, кукурузу, свеклу если сбудем там по правильной цене, то хватит и на крупный рогатый скот. И тогда тебе Федот Борисыч такой коровник построит – закачаешься. Да, Федот Борисыч?

- Закачается! – согласился Шмуглый. – Гарантироваю.

Гарантии Шмуглого были не очень твёрдо конвертируемой валютой, но Володя Подаксиньевик знал, что Панас Дмитриевич смекает, что к чему, и себе не враг.

- Маврин, допустим, да, своё слово сдержит, - согласился Володя, - а Берков? Ему ведь слово Маврина не только не указ, наоборот – красная тряпка. Он был на обсуждении?

- Дворца – был, вагонов в Мурманск – не был, - согласился Котёночкин. Ему нравилась рассудительность и предусмотрительность Володи.

- Да что Берков, - махнул рукой Шмуглый. – Год ещё посидит и свалит в Москву, только его и видели. Начхать на Беркова! Или не начхать?

Спросил негромко, покосился на председателя, а вдруг не угадал.

- В этом и беда, что временщик, - вздохнул Котеночкин. – За сводками можно истинное положение дел не увидеть. К концу уборки опять затянет свою песню – что с отстающих взять – давайте уж за них в счёт будущих лет. А нам откуда взять? Семенной фонд разбазаривать? Неделимый? А людям как объяснить – «Чапаевцы» опять лето красное пропели, а мы за них хлеб государству. Урожай втрое больше, а трудодень одинаковый?

Котеночкин за зиму и весну плотно поработал с Берковым, имел до сих пор не снятый выговор за поздний сев. Статистику он, видите ли, району испортил. А то, что весна выдалась поздней и в апреле ещё мороз вдарил, то Беркова не волнует, с него сводку в крайкоме требуют. Поздно засеянные поля сейчас давали самый большой урожай во всём районе, около сорока центнеров пшеницы с гектара. Земля, она всё по своим местам расставляет. Но выговор у Котеночкина как был, так никуда и не делся.

- Панас Дмитрич, - взмолился Володя, - знаете же положение дел. На второй ферме коровник – без слёз не взглянешь. Полы прогнили, жижесборники ни к черту, стоки такие, что не стекает ничего. Вытяжная вентиляция не фурычит, притяжной вообще нет. Антисанитария полная. Как женщинам в таких условиях работать? А мы в план механическую дойку включили…

- Эх, Володя, - заговорил Шмуглый, - молод ты ещё. Всему тебя учить надо. Туго с коровами – налегай на свиней! Был тут на свиноферме – очумел – да они толще меня. А в колхозной столовой поди не питаются. Вон, у Комаровой, десять поросят от свиноматки и прирост по полкило в день. Свинарник-то небось хороший у нас, европейский. Я там ночевал даже как-то, когда дюже устал с полей.

Вообще Шмуглый не как-то ночевал в свинарнике, а регулярно, когда Настасья дежурила, и это тоже беспокоило Котёночкина. Не то, чтобы он ревновал к Настасье, хотя она была видная баба, скорее считал в целом такое поведение не в полной мере соответствующим должности главного инженера. Если невмоготу, ну сношайтесь вы дома. Дома правда у Шмуглого была жена, и она, наверняка не одобрила бы такое времяпрепровождение супруга. Отчего-то Котёночкина накрыла такая злоба на этого мордатого профанатора, что даже зуб заболел.

- Федот Борисович, - вдруг строго спросил председатель, - а сколько тракторов у нас сейчас на ремонте в РТС?

- Так это, - растерялся Шмуглый, - согласно плану…

- А план где?

- Так это, - повторился Шмуглый, - разрабатываем…

- Вы его, Федот Борисович, с апреля разрабатываете. И кого-то чему-то учить собрались? А с трубами что?

- Так это, - совсем загрустил Шмуглый, - ничего…

- А обещал, что в нужном количестве к пятнадцатому июля достанешь.

- Гарантировали, - подтвердил Володя.

Шмуглый метнул злобный взгляд на Подаксиньевика.

- Вот что я вижу, Федот Борисович, - вновь взял слово председатель, - Настасья попросила механический поильник свиньям – и трубы нашел, и схему, и людей. Молодец, хвалю. А то, что женщины, пенсионерки, по сорок лет отдавшие колхозу, с вёдрами к колодцам по сто раз на дню ковыляют, так то хрен с ним, так? Жил хутор без водопровода и канализации и ещё сто лет проживёт, да?

- Нет, не «да», Панас Дмитрич, – поднял глаза Шмуглый. – Сказал, что достану трубы, значит достану.

- Больше не задерживаю, - кивнул председатель.

Шмуглый поднялся, взял под козырёк и вышел. В окно было слышно, как он шёл, насвистывая, в сторону столовой. А что, посовещался, теперь можно и чаю выпить.

Панас Дмитрич посмотрел на Володю. Тот предпринял последнюю попытку:

- Панас Дмитрич, вы же знаете, какие нам свинарники от «Победы» достались. Я ж когда увидел этих голодных свиней, подумал, их специально не кормят, готовят к свиным боям, как гладиаторов в Древнем Риме. Я ей руку тяну, а она мне чуть ухо не оттяпала. Натурально на дверцу прыгает, как баран таранит. И полдела ведь – корма достать. Сам свинарник – стропила гнилые, крыша вот-вот рухнет. Хорошо, этой зимой ветра не как в прошлом году, поспокойнее…

Котеночкин вздохнул.

- Всё правильно говоришь. Раз хозяйство у нас комплексное, то и внимание нужно уделять всему в равной степени. Но жизнь, она ведь штука непредсказуемая. И тот на вершине, кто правильно реагировать умеет, а ещё выше над ним тот, кто предугадать может. К этому и стремимся. Видишь, как этот год закуролесил – никто не планировал, а вот что вышло. Так что с кормами разберемся, наладим, так сказать, первичный порядок. А потом возьмёмся за строительство. Читал я где-то, у Овечкина что ли, хороший пример был. О том, как человек одевается. Сначала исподнее, потом брюки, затем сапоги, пиджак. И с хозяйством так же. А то натянешь сапоги, а потом, поверх них ни трусов, ни штанов не наденешь. Так и с животноводством «Побединским», да и наше «Знамя Кубани» в этом недалеко ушло, скота почти нет, а тот, что есть, никуда не годится. Так что давай сперва, обмозгуй, что малой деньгой можно подремонтировать на эту зиму, утеплить, подшаманить. Заодно увидим, как с приплодом дела пойдут, какая перспектива обрисуется. И под это дело будут тебе на следующий год бюджеты.

Котёночкин вопросительно посмотрел на Подаксиньевика. Тот молчал. Понимал правду председательскую, но чувствовал себя проигравшим, что ли.

- Це-ле-со-об-раз-ность, - по слогам проговорил Панас Дмитрич. – На том и стоим.

- Панас Дмитрич! – крикнула из соседнего помещения Ксюха. - Приехали!

Ксюха как-то раз услышала, как Панас Дмитрич рассуждал, что неплохо было бы обзавестись громкой связью для удобства, чтоб ей не бегать туда-сюда с докладами, и поняла это по-своему. Теперь она не заходила в кабинет, а кричала из соседней комнаты. Такая вот громкая связь.

- Пойду встречать гостей, - поднялся Котеночкин.