1958

Глава 10

Раскоп занимал не больше двадцати соток. С одной стороны он ограничивался продольным срезом трёхметровой глубины, до материка, а с другой, которой ещё светила перспектива разработки - шпагатом, натянутым между колышками. На них Вайцеховский развесил какие-то бирки с буквами и цифрами.

Профессор то и дело куда-то тыкал пальцем, и Настя что-то помечала в блокноте, потом он почёсывал бороду и просил оставить его в одиночестве, подумать, и тогда его ассистентка возвращалась к чертежу на большом листе.

А Иван копал. Копал и дед Пономарь.

- Вот здесь, видите, могильное пятно, - указал Вайцеховский. – Аккуратно, нежно, снимайте послойно. Пройдитесь по контуру предполагаемой ямы. По разнице цвета перекопанной земли и материка должны понять, где края. А если не поймёте, вам нечего делать в археологии!

Шпала точно знал, что ему нечего делать в археологии и в упор не замечал никакой разницы ни в цвете, ни в звуке, ни во вкусе, очень рассчитывая на отстранение от работ. Но именно Шпале повезло наткнуться на второе захоронение.

- А ну брось лопату! – заорал Вайцеховский, находившийся рядом в момент, когда инструмент Шпалы ударился с глухим звуком обо что-то твердое. – Ты в своём уме?

- Не копаю – плохо, - пожал плечами Антоша, без сожалений расставшись с инструментом, - копаю – тоже не нравится. Вы уж определитесь со своими желаниями. Пойду перекурю.

Он украдкой глянул на Ивана, но тому стало абсолютно всё равно на Шпалу, он наслаждался каждой минутой, проведённой на раскопках, находясь просто рядом с ней, пытался как-то классифицировать, разложить по полочкам свои чувства, но у него, разумеется, ничего не выходило. Они и не говорили ещё толком, ничего не обсуждали, не делились, как провели эти шесть лет порознь, им только предстояло это сделать.

Профессор почти час никого не подпускал к вновь обнаруженному захоронению. Он аккуратно счищал слой за слоем, проходился жёсткой кистью по краям, затем мягкой по контуру, освобождая от земли найденные кости. В эти минуты он был ну чистый младенец, цокал, причмокивал, щёлкал языком, проворно обходил вокруг, меняя ракурс обзора. Молодой человек, да и только.

Позволено приближаться было только Насте, и только затем, чтоб получить указания или подать инструмент.

Так что когда приехал председатель с киношниками, солнце уже клонилось к закату, а профессор Вайцеховский был чертовски уставшим, но очень довольным.

- А ну стой! – крикнул он, замахав руками, – Машину там оставляйте, дальше только пешком!

Иван с Настей переглянулись. Он молча спросил, она в ответ пожала плечами.

- А мы привезли мясо и картошку, сейчас приготовим! – потёр руки Подкова, в очередной раз проделывая трюк с выпрыгиванием из машины, – Ещё есть каша с салом и свежий хлеб. Такого вкусного хлеба, как здесь, давно не едал. А вы, профессор?

- А я бы попросил вас помолчать, - ответил Вайцеховский, - ибо археология любит тишину!

- И аккуратность, - добавила Настя, посмотрев на Андрюшу.

Тот, засмотревшись на неё, наступил на разложенную газету, на которой сохли черепки, и кажется, один из них хрустнул под его ногой.

Это был самый серьёзный конфуз из возможных, всем стало понятно, кто этим вечером будет «объектом любви» профессора.

- Где?! – заголосил он. – Ну где, скажите мне, расположен этот инкубатор, из которого в мир выпускают малыми партиями вот этих вот?! Мальчик, ты хоть понимаешь, что этот черепок гораздо ценнее для науки, чем тот черепок, который бережёт пустоту между твоими ушами?

Андрюша захотел провалиться сквозь землю, и его желание чуть не сбылось, ведь он чудом удержался на краю раскопа. Он вновь покраснел, как рак, в десятый раз за день.

На помощь своему оператору пришёл Подкова.

- Профессор, пока не стемнело, предлагаю отснять лучшие кадры с вашими находками. Если управимся сегодня, обещаю отправить плёнку в Ростов с ближайшей машиной, и тогда запись войдет в сентябрьский киножурнал.

Профессор уничтожающе посмотрел на Андрюшу, правда, скорее для профилактики, и повернулся к Подкове.

- Со мной все кадры – лучшие.

- Это точно, - засмеялся Семён Ильич, - но чем терпимее вы к оператору, тем идеальнее ваш светлый образ будет выглядеть на экране. Вы не поверите, но операторы – тоже люди.

Разгрузились. Панас Дмитрич сам вызвался кашеварить.

- Значит так, - коротко пояснил Вайцеховский, - снимаете только сами захоронения, вон там – находки, и меня. А крупным планом – только меня.

Андрюша оперативно подготовил Конвас, заправил кассету с плёнкой, подключил аккумулятор.

Спустились в раскоп.

- А чего так тарахтит? – поинтересовался профессор. – Ничего же не слышно.

Андрюша остановил запись.

- Особенности камеры, - пожал плечами Семён Ильич, - но вы не переживайте, на студии всё озвучат в лучшем виде.

- Лучше меня самого никто меня озвучить не сможет, - резонно заметил профессор, - а я к вам на студию не поеду. Два месяца провёл в Ростове, красивый город, но какая же провинция…

Он уничижительно потянул последнее «я», чтоб все присутствующие прониклись провинциальностью Ростова.

- Вы можете просто умно молчать, - нашёл выход Подкова. -А мы выстроим фильм так, что будет только закадровый голос.

- От вашего брата всего можно ожидать, - махнул рукой Вайцеховский. – Мне один киношник в компот плюнул.

Он сделал драматическую паузу, ожидая вопросов, но все молчали, и он не стал развивать тему.

Полчаса, пока Котёночкин готовил картошку с мясом «по-председательски», Поганель позировал перед камерой, с черепками и без, делал серьёзное лицо, а иногда чуть неформально улыбался, указывал оператору, где встать, чтоб «поймать больше света» и «слева не снимай, я оттуда некрасивый».

Андрюша хотел было сказать, что он и справа не Аполлон, но Подкова вовремя показал ему жест большим пальцем у шеи. Самые ценные находки были, конечно, в «могильнике Шпалы», там оказался весьма прилично сохранившийся акинак, и большая монета, на вид из чистого золота, лежавшая на горле погребённой. Да, именно погребённой – там тоже был женский скелет.

Закончив с официальной частью, сели ужинать у костра.

- Всё больше убеждаюсь, что этот могильник спонтанный, - говорил Поганель. – по предварительным данным, здесь не меньше двадцати скелетов, и все – женские. Найденные наконечники стрел, бляшки, по всей видимости служившие украшениями, и сохранившиеся обода от колес указывают на то, что камера не готовилась заранее, и под гробницу использовались частично разобранные повозки.

С этого момента у Вайцеховского стало на одного слушателя больше. До раскопок добрался Витяй. Он бегло осмотрел присутствующих, с удовлетворением и некоторой неожиданностью отметил среди них своего деда, и уселся в самую середину, в костер. Было достаточно необычно, но зад ни капельки не нагрелся. И вообще, выглядело так, будто он и есть душа компании.

Расстраивало только то, что снимать никто ничего не собирался. Камера была в кофре. Или уже отсняли, или перенесли на завтра.

- Здесь была бойня, - продолжил профессор, - возможно, внезапная, возможно ночная. По всем признакам это так называемые амазонки, исключительно женский отряд. Сарматы, или как они сами себя называли – савроматы.

- Савроматки, - вставил Андрюша.

- Не савроматки, а савроматери, имей уважение, - поправил его Семён Ильич.

- Я могу вообще ничего не говорить, - оскорбился профессор.

- Правда, можете? – подал голос Шпала.

- Антон Васильч, будь добр, соблюдай культуру ужина в археологическом лагере, - обернулся к нему Котёночкин. – Профессор – наш гость, и не все шутки, приемлемые в сельхозколлективе, применимы в научных кругах.

- А я и не шутил, - пробубнил Шпала, но замолк и отвернулся. Все молчали, и слышно было, как в миску Шпалы шлёпнулась большая порция картошки с мясом.

- Продолжайте, Аркадий Евграфович, прошу, - повернулся к нему Котёночкин.

- Да, продолжайте, профессор, - сказал Витяй, внимательно глядя на Вайцеховского, - просим.

Поганель для торжественности ещё чуть помолчал, потом отхлебнул кваса, и спросил:

- Вам знакомо имя Рамзес?

Витяй, считавший себя в целом более интеллектуально развитым, чем большинство присутствующих, не считая профессора и его ассистентки, и имеющим более широкий кругозор по крайней мере в сравнении с собравшимися колхозниками, к тому же прослушал в своё время курс лекций по археологии. Преподаватель, профессор Лопашин, давал материал интересно, приправляя его забавными историями.

Одна из таких историй была про Рамзеса Второго, одного из величайших фараонов, правившего без малого семьдесят лет. Витяй с удовлетворением подметил, что профессор Вайцеховский об этой истории не знает ровным счетом ничегошеньки, потому что она ещё не случилась, хотя сам фараон давно умер.

Дело было в семидесятых годах прошедшего для Витяя и текущего для всех остальных века. Мумия фараона, прожившего около девяноста лет, долгое время хранилась в Национальном музее Египта в Каире. Надо сказать, что сохранилась она отменно – кожа и даже волосы были в таком состоянии, как будто все эти века пичкались коллагеном и гиалуроновой кислотой. То есть мало того, что жил фараон весьма недурно и успел заделать почти две сотни детей, так и после смерти за тридцать веков почти не изменился. Вот что значит хорошая генетика.

Но история не об этом, а о том, что фараону всё-таки поплохело, появился грибок, бактерии быстро уничтожали объект культурного наследия, и по миру был брошен клич, на который отозвались сотрудники Парижского института исследований.

Однако, согласно французскому законодательству, любой въезжающий на территорию Франции, должен иметь паспорт.

- Без паспорта не пущу, - пожал плечами французский таможенник.

- Человек умер, - сказали египтяне.

- Сочувствую, - ответил французский таможенник, - но без паспорта не пущу.

- Он умер три тысячи лет назад, - взмолились египтяне, - тогда не было паспортов.

- Так похороните его, - разумно предложил таможенник. – А то взяли моду, понимаешь. То вы, то русские со своим Лениным.

Разговор не складывался, египтяне улетели обратно и сделали Рамзесу Второму паспорт. С фотографией, на которой он был вполне похож на себя настоящего.

- Одно лицо, - удовлетворённо кивнул французский таможенник.

В графе место работы написали скромное «король», потом подумали и приписали «умерший».

- Причина прилёта? – спросил французский таможенник, заполняя визу.

Сам Рамзес предпочёл отмалчиваться. Египтяне посоветовались и предложили:

- Пишите «серьёзное заболевание».

- Венерическое? – уважительно спросил французский таможенник.

- Напишите лучше «грибок», - сказали египтяне.

Когда все бюрократические процедуры были закончены, то выяснилось, что не все бюрократические процедуры были закончены. По всё тому же французскому законодательству прибывающих королевских особ встречал почётный караул. Поэтому прямо у трапа самолёта притомившегося в полете Рамзеса встречали нарядные военные с винтовками.

- Ба-бах! – сделал почётный караул, а оркестр заиграл какую-то торжественную мелодию.

Витяй не сомневался, что профессор наверняка бы рассказал эту историю, но до неё оставалось еще шестнадцать лет, поэтому Вайцеховский предпочёл поведать про другого Рамзеса.

- Я имею ввиду Рамзеса Третьего, - пояснил Вайцеховский.

Витяй из того же курса лекций про Рамзеса Третьего помнил весьма мало, только, что он пал жертвой заговора, и что-то про кричащую мумию.

- Почему нам о нём так много известно, спросите вы? – продолжил профессор.

- Почему нам о нём так много известно? – поддержал профессора Шпала.

Вайцеховский не обратил на выпад внимания.

- Туринский судебный папирус, - торжественно разъяснил он, - настоящее документальное подтверждение заговора с целью убийства правящего фараона. Заговор, кстати, почти удался. Фараон поплатился за многожёнство. Ведь наследник может быть только один, а жён много и сыновей у них немало, и чем младше, тем меньше шансов на престол. И если у младшей жены есть младший сын – любимчик, то стать следующим фараоном у него шансов не больше, чем у нас с вами.

- Не знаю, - буркнул Шпала, - у меня солидные шансы.

Но и это паясничество осталось незамеченным.

- Так вот, одна из младших жён решила посадить на трон своего сына, разумеется, тоже Рамзеса.

«А что, - подумал Витяй, - разумно. Тот Рамзес и этот Рамзес, и ещё вокруг бегает десяток голожопых Рамзесов. Какая разница, кому править»?

- Заговор, - продолжил Вайцеховский, - был хорошо подготовлен и в него оказались вовлечены близкие фараону люди. Управляющий дворцом, главный дворецкий, генералы и другие военачальники. Первая часть плана прошла гладко – Рамзеса Третьего убили. Но заговорщики недооценили другого Рамзеса, который был законным наследником и впоследствии стал Четвёртым. По его приказу заговорщиков арестовали и осудили. Двадцать восемь из них приговорили к смертной казни, а бунтовщиков высшего ранга, в том числе несостоявшегося наследника, приговорили к самоубийству. Наследник, которого за совершённое преступление лишили царственного имени и называли просто Пентаур, налагать на себя руки отказался, и его пришлось самоубить коллективно. Связали руки, давили на грудь, душили. Он кричал, умирая, оттого рот его так и остался открытым. Его хоронили в кедровом саркофаге, забальзамированным наспех, не извлекая ни мозга, ни внутренних органов, завернули в козлиную шкуру, а в рот положили кусочек смолы, что должно было препятствовать его общению с богами в загробном мире.

И тем не менее, захоронен он был в гробнице верховного жреца Пинеджема, там же, где и убиенный им отец, Рамзес Третий. Там же они и были обнаружены при раскопках в конце прошлого века. Так вот, Рамзес Третий был зарезан настолько жестоко, что повреждены оказались даже шейные позвонки. И вот чтобы в том самом загробном мире фараон исцелился, жрецы положили на рану амулет «глаз Тора». Понимаете? На то же самое место, где у нашей сарматской воительницы лежит монета.

- Монета? – вскрикнул Витяй. – Где монета? Какая монета?

Он вытащил из кармана свою монету.

- Такая? – крикнул он, размахивая желтым кругляшом перед носом профессора.

Вайцеховский проигнорировал внезапную истерику невидимого человека из будущего.

- Монета, монета, - вскочил Витяй. – Где эта монета? Где сарматская воительница?

Было уже темно, и Витяй, практически не имевший возможностей взаимодействия с окружающим миром, мог рассчитывать только на остроту собственного зрения, а как бы кстати оказался фонарик.

Витяй прошёлся по краю большой ямы, и заметил в нескольких метрах яму поменьше. Ошибки быть не могло. В темноте что-то желтело. Витяй спрыгнул в могилу, наклонился и обомлел. Он, конечно, мог ошибаться, но монета выглядела точь-в-точь, как его. Близнецы с одного монетного двора.

Он вытащил свою и сравнил, расположив рядом. Они определённо одинаковы. А что, если их совместить?

И Витяй попытался это сделать. Но как только края монет соединились, случился БУМ! Витяя подбросило и выкинуло из ямы. Его словно ударило током, хорошим разрядом электричества, таким, что даже волосы зашевелились, а сердце застучало как-то невпопад.

- А-а-а-а-а! – крикнул он. Вставать пока не хотелось. Живой. Определенно живой, и это хорошо. Это было первое взаимодействие с миром, весьма болезненное, но всё же. И в этом определённо кроется разгадка! Должна крыться. В общем, он находился в том состоянии, когда новое знание приходило с опытом через боль. Сердце стучало в бешеной гонке, то ли от удара током, то ли от осознания случившегося.

- Профессор, вы видели, что это там? – воскликнула Настя.

Витяй напрягся. Неужели он уже стал видимым?! Медленно повернул голову в её сторону, но нет, девушка смотрела не на него, а в сторону ямы.

- Ничего я не видел, - ответил профессор, - кроме того, что вы меня перебиваете, Анастасия Романовна!

- Там, в яме, - сказала Настя, - будто небольшая вспышка. Что, никто не видел?

- Не знаю, - ответил Иван, - вроде что-то было. Но я не уверен.

- Мне из-за костра ничего не видно, - сказал Котёночкин.

Андрюша и Семён Ильич промолчали, а дед Пономарь уже храпел.

- А давайте посмотрим! – сказала Настя, и прежде, чем профессор успел хоть что-то сказать, поднялась и направилась к яме.

- Я вам запрещаю до утра приближаться к могильникам! – заголосил пришедший в себя Вайцеховский. – Вы слышите?

Настя определённо слышала, но уже спускалась в яму.

- Она светится! – сказала девушка оттуда, - слабым сиянием. Вы только гляньте!

Мужчины встали со своих мест и направились к яме.

Настя осторожно коснулась монеты.

- Ай! – вскрикнула она. – Горячо.

Отдёрнув руку, Анастасия Романовна, порезалась о кость. Капелька крови упала на желтый кругляш. Настя машинально сунула палец в рот, пытаясь остановить кровь.

- Не несите чепухи! – возмутился подошедший профессор. – Как монета может быть горячей?

Настя невинно смотрела на него, сося палец. Ей не хватало только сказать «агу».

- Вы что же, порезались? А техника безопасности? А бактерии, грибок, заразы? Вы в курсе, что можно подхватить в захоронениях? Нет, я буду ходатайствовать о вашем переводе в архивный отдел.

- Аркадий Евграфович! – взмолилась Настя.

- Анастасия Романовна! – суровым тоном ответил Вайцеховский. – Вы – взрослая женщина…

- Девушка, - поправила его Настя.

- Вы… взрослый человек! – продолжил профессор, - а ведёте себя, как девочка. Это что на монете? Ваша кровь? Вы в своём уме? А экспертиза? А химические процессы? Вы случайно не дура?!

Надо отдать должное профессору, он прекрасно умел заводить сам себя и выстраивать логические цепочки неимоверной сложности.

- А это не ваше дело! – огрызнулась Настя. Она впервые позволила себе такую реакцию, оттого для окружающих это стало не меньшим удивлением, чем для профессора.

- Поговорим с вами утром! – сурово сказал он. – А теперь расходимся, представление окончено. Все по домам. Я буду спать здесь, прямо у захоронения, иначе до утра ничего из находок не доживёт. Знаю я ваши колхозные нравы! Панас Дмитриевич, помогите передислоцировать палатку ближе к захоронениям.

Пока председатель и киношники со Шпалой перемещали палатку, Иван помог Насте обработать порез. Её рука была такой приятной наощупь, мягкой и бархатистой, совсем не похожей на руку девушки, работающей с инструментом и землёй. Такой, которую хотелось держать в своих руках, не выпуская.

- Вас подвезти? – спросил у Насти подошедший Андрюша. – Вы где остановились? В гостинице?

- Нет, спасибо, - улыбнулась Настя. – Мне есть где остановиться.

Разочарованный оператор поплёлся к «козлику». Семён Ильич что-то сказал ему, но Андрюша, кажется, даже не понял.

- А ты всё так же сводишь мужчин с ума, - заметил Иван, и Настя с деланным удивлением посмотрела на него, распахнув глаза. – Не боишься ехать на тракторе?

- С тобой нет, - просто ответила она.

- Ну, да, я тоже не боюсь ехать на тракторе, но это ведь мало кого волнует, да? – поинтересовался Витяй, больше для проформы. Он решил, что останется спать здесь, потому что, как бы ему не хотелось узнать, приключится ли что-то волшебное, но совершенно асоциальное, между дедом и его школьной любовью, он понимал, что когда доберётся до хутора, эти двое будут уже дрыхнуть, даже если проведут эту ночь в одной постели.