1958

Глава 4

Кузьмича Котёночкину навязали самым беспардонным образом.

- А вот вам подходящий завклубом, - представил его Берков. Строительство колхозного дворца культуры подходило к концу, и речь предсказуемо зашла о комплектовании штата. Тут-то дело в свои руки и взял секретарь райкома.

- Это не клуб, это дворец культуры, - поправил его Котёночкин.

- Вы, товарищ Котёнкин. Поняли. Что я имел ввиду. – мгновенно вспыхнул Берков.

- Понять-то понял, - согласился Панас Дмитрич. – Не понял другого – почему я сам не могу распоряжаться кадрами? У меня на это место другой кандидат.

- Вот и хорошо, - потёр руки Берков, - вот и славно. Прекрасно, что мы друг друга поняли. У вас другой кандидат. Вот он и пойдет на другое место.

- Но дворец культуры колхозный, - не сдавался Котёночкин, - а Кузьмич ваш – не колхозный. Он не член артели «Знамя Кубани», отчего же я ему должен отдавать ставку заведующего? И кто ему будет деньги платить – тоже я? На каком основании?

- Вы, товарищ Котёнкин, - обрубил его Берков, - слишком много под себя гребёте. Вот так я думаю. Это что же, если станичники не в колхозе, а, например. На почте. Трудятся. Им кино нельзя смотреть? Или коллектив художественной самодеятельности послушать не дозволено в свободное время? Так выходит по-вашему?

- По-моему выходит, что денег мне райком на дворец культуры не дал ни копейки, всё построено за колхозные, и материалы, и проект, и работников нанимал я лично. А как готово, так сразу хозяйничать желающие в очередь выстроились. Я так не работаю, товарищ Берков.

- Это вы не мне сейчас в лицо. Плюнули. – Побагровел Берков. – Это вы. Партии. В душу. Харкнули!

Маврин слушал молча, то и дело собираясь заступиться за друга, но каждый раз не делая этого.

Разговор случился почти два месяца назад. Вопрос поставили на бюро, проголосовали, Кузьмича по итогам назначили на испытательный срок.

Кузьмич был до невозможности творческим человеком, только бесталанным. И как все творческие люди, лишённые способностей, Кузьмич стремился занять в культурной иерархии административное место повыше. Кроме того, душа его, страдающая, терзаемая искусством, ищущая, и никак не находящая, требовала заглушить боль и мучения. Разумеется, выпивкой. Потому Кузьмич употреблял. Он делал это самозабвенно, регулярно и продолжительно, но всегда умудрялся протрезветь к моменту визита начальства. Было у него чутьё на это дело, потому работником он считался ответственным, перспективным и характеристику в личном деле имел самую что ни на есть положительную, и ещё у него был замечательный баян в состоянии «как новый».

С тех пор прошло почти два месяца. Тело Беркова уже несколько часов плавало где-то вниз по течению третьих Кочетов, тело Кузьмича в пьяном виде лежало на железной шконке, застеленной голым матрасом, Панас Дмитрич Котёночкин спал рядом на диване. Кабинет заведующего дворцом культуры подозрительно напоминал коморку, и находился не в административной части здания, а сзади, за сценой, с непримечательной дверью без вывески. Вообще, у Кузьмича был и другой, главный кабинет, но там было пристанище трезвого Кузьмича. То помещение заведующий не любил, называя слишком официальным, омерзительно парадным и неуютным. Здесь же он мог быть искренним перед совестью, развернуть душу и наполнить внутренности, в общем, быть собой настоящим.

И настоящий Кузьмич после вчерашнего храпел в своей берлоге, насыщая и без того спёртый воздух перегаром. Панас Дмитрич по совету Тамары поставил вчера вечером заведующему клубом самогонки, которую тот тут же приговорил, после чего отбыл на боковую. Зато у Котёночкина в распоряжении было конспиративное помещение. Ночью, после того как расправился с Берковым, он разместил все фашистские боеприпасы внутри большого гипсового бюста Владимира Ильича руки неизвестного мастера Всероссийского кооперативного товарищества «Художник». Бюст был вместительным, особенно вместе с постаментом, в котором удалось разместить большую часть «начинки», и как нельзя лучше подошел для целей Котёночкина.

Следующим шагом, уже под утро, Панас Дмитрич подготовил канистры с соляркой. Главное – зажечь портьеры, а если успеет, то и занавес. Вспыхнет – не затушишь! С чувством выполненного долга и глубокого удовлетворения он завалился в коморку Кузьмича и расположился на диване. С тех пор прошло часов шесть, дело очевидно близилось к полудню, его наверняка ищут, но это заботило Панаса Дмитрича меньше всего. Ему остался последний шаг до воссоединения с Томой, но этот шаг ещё предстояло сделать, а значит, нужно быть осторожным, не дать себя раскрыть и тем более задержать.

***

Разговаривали под крытым навесом на рынке, потому что Спирин в последние дни был не очень подвижным, хоть и перемещался по станице побольше многих, а под проливным дождём говорить просто неудобно, да и надоело мокнуть, как репутация Сталина на последнем съезде партии. Здесь же можно было, не вылезая из люльки, укрыться от стихии.

Колобков подкатился на своем мотоцикле и остановил его рядом с киношным. Не слезая с железного коня, скинул с головы дождевик и уставился на Спирина, не снимая мотоциклетных очков. Выглядел Колобков в этот момент, как огромная человекоподобная стрекоза. Очки были старыми, с боковыми стеклами, в таких ещё в войну танкисты били фашиста, и это только добавляло сходства с антропоморфным насекомым. Затем Колобков перевёл взгляд на Витяя, подтверждая, что тот всё больше вливается в общество, становясь полноправным его членом, а потом вернул фокус на следователя. Поднял очки на лоб.

- Евгений Николаевич, а вы чего не в больнице? Вам же покой нужен.

- Покой мне только снится, Иван, - поморщился Спирин. – Но я тебя и не за этим позвал.

- Уж понял, - насупился Колобков, но даже в таком виде улыбка так и пёрла из него. Казалось, что этот неунывающий блюститель закона усилием воли заставляет свое лицо быть серьёзным.

Андрюша и Витяй не вмешивались, ожидая, когда их вовлекут в разговор.

- В общем, Иван, - перешёл к сути Спирин. – Нужна твоя помощь. Осадчую надо найти и задержать, постановление об аресте возьми у своего прокурора, скажи, моя инициатива, доказательств валом, я представлю. Председателя Котёночкина аккуратно доставить в отдел для дачи показаний. Ему пока убийств не вменяем, но пособничество в совершении всякого разного за ним, кажется, имеется в избытке. Хотя, знаешь, лучше мы поступим по-другому - давай ка ты, если отыщете его, дашь мне знать. Сначала поговорим с ним без протокола, а потом примем решение. Усёк?

Колобков кивнул. Спирин был авторитетным следаком, раз говорит, значит, надо. Он покосился на Витяя, и Спирин проследил его взгляд.

- Это наш коллега, из Москвы. Под прикрытием. Говорит, там сейчас все так ходят.

- Евгений Николаевич, не моё, конечно, дело, но он в таком виде, как бы помягче сказать… слишком заметный.

Витяю льстило определение «слишком заметный», за последнее время он отвык от внимания.

- Коллега, - сымпровизировал он, делая наглую морду, - надеюсь вы понимаете, что если я так одет, то у меня есть на это веские причины?

На вескости причин он сделал особый акцент, и Колобков активно закивал, что всё понял, и никаких других вопросов от него не последует.

- В колхозной усадьбе Котёночкина нет, мы только что оттуда, - продолжил Спирин. – В полях ему сейчас делать нечего, разве что на токах. Отправь туда людей, проверить. А сам прогуляйся до дворца культуры - скоро торжественное собрание, мероприятие представительное и заметное – облажаться нельзя. Если бы не дождь, наверняка бы глашатаи по улицам ходили с транспарантами, оркестрик какой-никакой с жизнеутверждающей музыкой, и прочие атрибуты торжественности. Так вот, Котёночкин, как председатель награждаемого колхоза, не может там не появиться. Возьми с собой парочку оперов, посмотрите, что да как. Мол, обеспечиваете порядок, и всё такое. Но это всё нужно делать по-тихому, без привлечения лишнего внимания. Если почуешь опасность – действуй по своему усмотрению. А нам нужно ещё в одно место скататься, и потом туда подъеду. Лады?

- Есть! – взял под козырек Колобков, и чуть тише, наклонившись к Спирину, поинтересовался почти шёпотом. – А Никаноров? Есть что на него? Он с Осадчей завязан, как пить дать. Доказательств маловато, но я чую, что причастен. Опять же со Шпалой – не похоже на несчастный случай…

- Никанорова не трогать, - строго посмотрел Спирин. – Я его привлек к операции, он в какой-то степени наш агент, ясно?

Колобков уважительно посмотрел на Спирина и кивнул, не говоря ни слова.

- Вань, - крикнул уже вдогонку отъезжающему мотоциклу Колобкова Спирин, - только давай без самодеятельности. По своему усмотрению – это значит, что всё равно в рамках протокола! Мне все они нужны живыми.

Колобков бросил выразительный взгляд на старшего товарища, как один специалист высокого уровня на другого квалифицированного спеца, мол, мы же с полуслова понимаем друг друга, мог бы не говорить.

- Чую, добром это не кончится, - задумчиво произнёс Спирин, когда Колобков уехал.

Витяй тоже опасался, что всё может закончиться самым настоящим злом. А оператор Андрюша вдруг начал опасаться, что получит по сусалам, и вполне за дело.

- Меня Семён Семеныч убьёт, - резко приуныл он. – Я должен прямо сейчас снимать сюжет в доме культуры, ставить камеру, настраивать свет, а я с разбитой мордой мечусь по больницам, да по хуторам. Камера! – вдруг вскликнул он и полез в ноги Спирину.

Витяй ничего не говорил, он давно уже перестал удивляться.

- Простите, товарищ следователь, мне нужно, - копошился в люльке Корвалёлик, то и дело цепляя больные конечности следователя, отчего тот пару раз чуть не вскрикнул. Экзекуция затягивалась.

- Может мне вылезти? – на всякий случай уточнил Спирин.

- Нет, не нужно, - распрямился красный, как рак Андрюша, держа в руках кофр с конвасом.

Оператор разложил кофр на сухом прилавке, открыл и шумно выдохнул, как какой-нибудь кит.

- Цела! – просиял он. – Цела! Не убьёт. Ура! Может и обойдётся! Товарищ следователь, а можно мне хотя бы отвезти камеру Семёну Семёновичу, а? Там объясню, что привлечён к специальной секретной операции по поимке особо опасного преступника.

Витяй видел по лицу Спирина, что ему эта идея не очень нравится, и полностью разделял его опасения, ибо их отряд таял на глазах. Его деда что-то долго не было, сейчас ещё оператора режиссёр припашет, а на пару с переломанным следаком много каши не сваришь.

- Ладно, - поехали, - бросил Спирин. – Только смотри, Андрей, возможно, тебе выпадет самое трудное задание. Неси камеру, если попросят, оставайся и снимай. Но прежде всего, слышишь, прежде всего, высматривай тех, кто нам нужен. Если будет Котёночкин, не вступай в контакт, делай вид, что вчера ничего не было, понял?

Андрюша кивнул и машинально потрогал шрам на лбу.

- Вряд ли встретишь там Осадчую, но чем чёрт не шутит, если вдруг попадётся, ничего не предпринимай, но немедленно бросай всё и дуй сюда. Если заметишь подозрительные контакты, запомни, с кем взаимодействует, но никакого внимания к себе. Единственное разрешённое действие по дороге – сообщить Колобкову или операм. Ты понял?

Андрюша с видом важным, торжественным и немного скорбным кивнул.

- Точно понял? – переспросил Спирин.

Андрюша попытался изобразить ещё более понимающее лицо, но Спирин остановил его, улыбнувшись.

- Ладно, давай, поехали. Не хочу, чтоб ещё кого-нибудь убили, а тем более тебя, да к тому же свои.

***

Капли валились с неба гуртом, тяжёлые, массивные, и казалось, что именно они своей тяжестью не давали Ивану подняться. Тучи висели низко, почти касаясь земли, и этим бесконечным ливнем небо будто делилось с землей безысходностью. Предатель Генка унес тварь, но, может быть, и ладно, может быть, в этом и есть спасение? Может быть нужно попытаться ещё раз объясниться с Лидой, помириться, она поверит, поймёт. Они уедут отсюда, если нужно. У неё и мысли не будет топиться, как рассказывал его «внук» из будущего. Главное, не оставлять её одну, быть рядом.

Иван закрыл глаза, медленно вдыхая, пока не прихватывала боль в груди, и плавно выдыхая. Если отрешиться сейчас от всего, уйти в себя, то можно заснуть, и увидеть хорошие, светлые сны. Может быть, и вовсе не нужно будет просыпаться. Он попытался отключить голову. Мокрый насквозь, Иван стал неотделим от воды, словно бы впитал в себя стихию, как пористая губка, что держится на поверхности, пока полностью не пропитается влагой, и тогда начинает медленно погружаться. Покой. Умиротворённость. Пустота.

Он должен встать. Он всегда вставал. Теперь Иван отчётливо понимал, что это не Настя, он видел это в её глазах, и твёрдо знал, что нужно делать. Если кому-то и под силу остановить её, то только ему. Но для этого надо хотя бы оказаться на ногах.

Он видел, как через окно на него уставились обитатели тёплого и уютного мира парикмахерской, как Горбуша, искоса поглядывая на Байбакова, затем мимикрирует под его реакцию, напуская во взгляд осуждение, как зло смотрит Жорж и как равнодушно отвернулась Лида.

Кажется, для них он моральный урод, достойный общественного порицания маргинальный отброс, но человек дела не может быть мил для всех, и пусть даже каждый из них его презирает, он всё равно сделает то, что велит долг. Иначе, увы, не может.

Иван поднялся, осторожно вытер рукавом лицо и поковылял в стену дождя, туда, где скрылся Генка с тварью на руках.

Путь оказался коротким. Она стояла на углу, напротив книжного. Одна, Генки нигде не было видно. Но она не была хрупкой или беспомощной, её стройная фигура выглядела властной и даже величественной, несмотря на весь сопутствующий антураж, на мокрую, грязную простынь, на спутавшиеся волосы, липнущие к щекам, плечам и ключицам.

Она ждала его.

- В тебе есть воля, - буднично сообщила она, когда Иван приблизился. – Ты мог бы стать великим воином. В другие времена. Ты не задумываясь убил меня в первый раз, и убил бы сейчас, но я стала сильнее. Слишком сильна для тебя.

- Ты бессердечная, ломаешь судьбы, тебе плевать на всех! – зло бросил Иван, но девушка только шире улыбалась с каждым его словом, принимая всё сказанное за комплимент.

- Я получила сполна и теперь просто отдаю долг. Я не хочу убивать тебя, но сделаю это, если будешь стоять у меня на пути. Твою женщину я не трону – она должна родить дочь, которая потом родит этого бесполезного дурака, чьё место я займу в будущем. А ты сделал своё дело, обрюхатил её, и мне не нужен. Но её можешь убить ты, - ледяным тоном закончила она.

У Ивана от одних только слов всё похолодело внутри.

- Представь, ты убьёшь её, и всё закончится. Сможешь? Исчезнет этот полоумный, исчезну я. Одна смерть – и конец хаосу. Ну ладно, две смерти, - невозмутимо добавила она. – Ты хочешь меня остановить. Я даю тебе шанс. Разве не этого ты хотел? Разве не за этим ты таскаешься за мной?

Эта сука всё поставила на кон. Но она знает, что Иван никогда не сделает этого. Много сделал такого, чем никогда не будет гордиться, но он не чудовище.

- Я не сомневалась, что ты правильный, и ты трус, – продолжила она. – А знаешь, что хозяйка этого тела сохнет по тебе, как ненормальная? Хочешь, забирай её, когда всё закончится, и я освобожу её тело. В прошлый раз ты убил невинную девушку, которую любил, думая, что убиваешь меня. И жил с этим шестьдесят лет. Теперь всё может случиться по-другому. И это в твоих руках.

Иван смотрел на неё вполглаза, и не видел ничего ужасного, ни страха, ни кошмаров, ни грозящей опасности. Он видел перед собой только милое лицо Насти, подарившей ему первую настоящую любовь, выросшую в очень красивую девушку, разбудившую его чувства всего за один краткий миг, с первого же взгляда после долгой разлуки. Ту Настю, которая не заслужила всех обрушившихся страданий, которая просто хотела жить и любить, быть счастливой. Чью жизнь он оборвал.

Я отдам её тебе. Скоро. Сегодня. Не ходи туда, - Настя кивнула в сторону дворца культуры, - и будешь жить.

Он не мог понять, принадлежит ли сам себе сейчас, личность ли он вообще и может хоть что-то? И это ощущалось страшнее любых ужасов и заставляло его буквально дрожать. «Будешь жить». Сможет ли он жить, если послушает эту суку? Это всего лишь морок, очередная её уловка, но ему просто нечего ей противопоставить, он понятия не имеет, как её остановить.

Или имеет?

В светлую голову Ивана Никанорова часто приходили правильные мысли, но по-настоящему сильных людей отличает способность перейти от мысли к действию. Иван был сильным человеком.

Он подался вперёд и прежде, чем эта прекрасная тварь успела хоть как-то среагировать, впился губами в её губы. Это был настоящий поцелуй страсти, он отдался захлестнувшему чувству, обнял одной рукой её за талию, а второй прижал затылок к себе, продолжая целовать взасос. Она пыталась сопротивляться, но с каждой секундой всё меньше, всё слабее, и вот уже обмякла, поддавшись его воле, а затем сама вложила в поцелуй всё вожделение. Иван не мог сказать, как долго это длилось, но его голова закружилась, а ноги перестали слушаться. Они с Настей становились единым целым, обмениваясь вместе с поцелуем мыслями, чувствами, самими судьбами.

А потом он отстранился, и увидел в её глазах вперемежку с ликованием первобытный страх. Так происходит, когда случается что-то из ряда вон, и в первый миг ты не можешь понять, это триумф или поражение. Новое для неё, неопознанное, неподвластное чувство.

Он умел анализировать услышанное, и хорошо запомнил слова Виктора о том, что эта тварь отдавала часть себя через поцелуй. И что поцелованные безоговорочно слушались, но если инициатива исходила не от неё, как в случае со Спириным, то был шанс не поддаться.

Иван чувствовал, как преисполнился ей, как в нём живут её чувства, её страхи, её планы. Он понял, чего она хочет, а стало быть, получил шанс остановить её.

Не учёл только кошмарность цены.

«На колени!» - раздалось в мозгу. Она стояла и смотрела на него, не шевелясь, как мраморный, но пластичный истукан руки гениального скульптора. Иван держался из последних сил, но на плечи будто опустился гружёный железнодорожный вагон, а ноги заменили на пустые штанины, набитые ватой.

«На колени» - повторила она с чувством собственного превосходства, повелевая, как рабу, распоряжаясь принадлежащей ей вещью. Как бы ни хотел он устоять, одной воли было недостаточно, и Иван буквально рухнул перед ней на колени.

«Ты хочешь наказать себя за непослушание».

Да, именно этого он и хотел. Рука поднялась сама и ударила в сломанную скулу. Искры посыпались из глаз, а сознание помутнело. Ещё один удар, туда же, смещая отломки, взрываясь внутри новой бурей физического страдания.

Тварь была удовлетворена.

«Встань и иди. Ты пригодишься мне позже. Ты сделал выбор, я уважаю его и с радостью приму».

Она развернулась и горделиво покачивая бёдрами пошла прочь. Униженный, избитый, каким-то чудом удерживающий себя от того, чтоб провалиться в небытие, Иван Акимович Никаноров, отставной военный моряк и действующий механизатор колхоза «Знамя Кубани» смотрел ей вслед. Он не мог поступить иначе. Но теперь он знал, что делать.

Не знал только, справится ли.

И только повернувшись, увидел сбоку прижавшуюся к стене, с ужасом смотрящую на него Лиду. Он любил её, а эту тварь ненавидел. Он поступил, как должен. Кажется, это закончит все их отношения, она будет презирать его до конца дней, не даст ему возможности оправдаться, а он не заслужил этого. Или заслужил?

- Лида! – Иван хотел подняться с колен, но не мог этого сделать. Выступили слёзы. Хорошо, что ливень не даёт ей увидеть их. Силы кончились, осталась мольба. – Лида…

- Нет. – её голос дрожал, она стояла бледнее самой смерти, стиснув кулаки, не моргая, балансируя на тонком душевном канате между ненавистью и безразличием. – Я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Кажется, это конец. Шанс зажить нормальной жизнью, мелькнувший пару минут назад, исчез безвозвратно. Его смыло этим бесконечным ливнем. Дальше будут дни и годы, случится какая-то жизнь, но он не уверен, нужна ли эта жизнь ему теперь. Он ни в чём больше не был уверен.

- Ты права. Просто знай, что как бы ни закончился этот день, что бы ни случилось, я очень тебя люблю. Я никого и никогда так не любил. Прости меня за всё. Я просто не могу поступить иначе.

И Иван медленно встал с колен.

Лида вспыхнула. Он смеет ещё что-то говорить? Она ненавидит его, презирает, он настоящее ничтожество, лгун, подлец! Что ещё может случиться в этот день, что опустит его в её глазах ещё сильнее? Ну, нет, она никогда не простит его. Никогда!

Он побрёл прочь. Спина Ивана, понурые плечи, опущенная голова, хромающая походка, весь подавленный образ, через несколько секунд поглощённый дождём – всё, что ей от него осталось.

И уже возвращаясь обратно в парикмахерскую, она слышала, как где-то в другом измерении за пеленой дождя затрещал его мотоцикл, и звук быстро удалялся прочь.

Какая хрупкая всё-таки штука жизнь, и как легко потерять всё, что казалось таким прочным. Таким вечным…