1958

Глава 8

Человек, уверенный в своих действиях, привлекателен, если он, конечно, не палач, например. Такой человек создаёт иллюзию абсолютной правильности и истинности своего дела, он прав, молод и красив, даже если стар и уродлив. Лицо уверенного человека словно высечено из гранита, непоколебимо и монументально, оно создано для того, чтоб его чеканили на монетах, или увековечивали в бюстах. Сомневающийся человек вовсе не таков, зачастую он водит глазами, точно бы не зная, куда пристроить взгляд, он весь будто бы увиливающий, не цельный, заторможенный и вообще, для подражания не подходит.

Панас Дмитрич Котёночкин был сомневающимся человеком, он много думал, каждую мысль гонял в голове до изнеможения, пытаясь обглодать, как куриную ножку, до косточки самой сути, непреложной истины. И лицо его было добродушным, таким мягковатым что ли, хоть и не пухлым. И взгляд умиротворяющий, и манеры успокаивающие. Но это был повседневный Панас Дмитрич, а когда приходила пора действовать, Котёночкин преображался – это был ну вылитый Пётр Первый, с цепким строгим взглядом, размашистой походкой, порывистыми движениями и непоколебимыми принципами. Попасть под руку такому Котёночкину удовольствия не доставляло никому.

И каждый, кто видел председателя впервые, был уверен, что и облапошить его можно, и договориться на выгодных условиях, да и выпить он явно не дурак, в общем, нормальный мужик, простой, как оглобля. Зачастую они жестоко ошибались.

Панас Дмитрич стоял перед большой дубовой двустворчатой дверью нового дворца культуры, красивого, внушительного, контрастирующего со всей остальной архитектурой станицы. Стоял, омываемый ливнем, но не обращающий на разгул стихии никакого внимания. Он был твёрдо убежден в том, что собирался сделать, ему не нужны были объяснения и оправдания, чужды сомнения и терзания, у него была ясная цель и убедительные способы её достижения. Панас Дмитрич представлял сейчас из себя не что иное, как камень, пущенный из пращи, летящий вперёд, при всём желании не могущий повернуть или отклониться от траектории. Он повернул ключ в замке и потянул створку на себя.

Дверь неожиданно громко и надсадно заскрипела, слышимая даже в этом какофоническом гуле падающей воды. Панас Дмитрич поморщился. Новая дверь на новых петлях в совершенно новом здании не могла и не должна была так скрипеть. Вчерашний Панас Дмитрич обязательно бы вызвал нерадивого прораба, срубившего со свей шайкой огромные деньжищи на этом подряде, и на пальцах объяснил бы ему, что с таким же точно скрипом он загонит внутрь этого самого прораба самый большой из имеемых в колхозе бур, причём сделает это через совсем не предназначенное для таких мероприятий отверстие.

Но для сегодняшнего Панаса Дмитрича это было всего лишь досадной мелочью, фоном, незначительным событием на горизонте событий.

Котёночкин вошёл внутрь, вошёл громко, не таясь, но даже таким образом он не разбудил сторожа, деда Силантия, когда-то раньше, в далёкой прошлой жизни Отца Силантия, лишенного сана за пьянство и разгулы. Сейчас лицо его было вполне умиротворённым и даже счастливым. Лицо храпело через рот и нос.

Котёночкин прошёл мимо, поднялся по лестнице и направился по коридору прямо до одного из окон. Повозившись со шпингалетом, открыл его, впустив дождь внутрь. Капли забарабанили по подоконнику, особо пронырливые добрались до паркета. Совсем скоро здесь будет лужа. Котёночкин, не обращая внимания на этот досадный факт, сбросил вниз один конец верёвки, которую принёс с собой, а второй привязал к батарее, как если бы собирался совершить небольшой спуск, маленький альпинистский подвиг. Потом развернулся и пошёл обратно. Проследовал мимо сладко спящего Силантия, вышел на улицу и направился за угол. За передвижениями председателя не наблюдала ни одна живая душа, ибо и в ясную погоду за полночь уважающие себя колхозники видят десятый сон, а то и вовсе спят без снов и без задних ног, а в такое ненастье, даже просто увидеть его можно было, только находясь рядом.

Но Котёночкину, казалось, было плевать, видит его кто-то или нет. Он не прятался, он сосредоточенно делал своё дело, как умел, как привык.

В торце здания, прямо под открытым окном, из которого одиноко болталась верёвка, на земле стоял ящик, заботливо обёрнутый в брезент, по всей видимости защищающий содержимое от воды, которая была повсюду, которая приближалась к дому культуры – река в этом месте вышла из берегов уже весьма значительно. Газон превратился в кашу, Котёночкин шел по нему, с трудом поднимая сапог при каждом шаге – земля весьма неохотно, угрожающе чавкая, отдавала своё по праву.

Панас Дмитрич присел у ящика, взял верёвку и принялся обвязывать его крест-накрест, как упаковывают посылку на почте или подарок нарядной лентой. Ящик был тяжелым и громоздким. Уверенности в том, что он сможет поднять его наверх без посторонней помощи у Котёночкина не было, но жизнь слишком часто ставила его в затруднительные ситуации, которые всё ж не были безвыходными. Закрепив как следует конец, Котёночкин попробовал поднять ящик – тяжеленный, килограмм шестьдесят-семьдесят, наверное.

Посмотрев на чёрную, пугающую гладь подступающей реки, Котёночкин отправился в обратный путь. Его следы к утру размоет, а даже если нет, когда всё случится, ему будет уже всё равно. Им всем будет всё равно.

На крыльце перед дверью Панас Дмитрич ещё раз остановился, задрал голову, словно бы изучая фасад. Так мужики и бабы останавливались на пороге церкви, благоговейно и трепетно. Разве что креститься не стал. Затем решительно вошёл внутрь. Каждый шаг оставлял за собой мокрый, грязный след.

Котёночкин вновь поднялся по лестнице и подошёл к окну. Отвязал веревку от батареи – предосторожность оказалась избыточной, конец был достаточно длинным. Надел заранее припасённые варежки и начал тянуть. Задача оказалась трудной, для менее подготовленного и физически крепкого человека она была бы и вовсе непосильной, но Панас Дмитрич только стиснул зубы. Самым слабым звеном этого нехитрого механизма была отсыревшая верёвка, так что председателю оставалось только надеяться, что запаса прочности льняных волокон хватит на путь в три с половиной метра. Он шумно дышал, упирался ногой в батарею, подумывал даже сесть для создания прочности рычага. Помощи не было, возможности передохнуть – тоже, это был заход в одну попытку, без права на ошибку и перекур.

***

Беркову не спалось. Он был человеком деятельным, эффективным, трудолюбивым и не зря занимал высокий пост первого секретаря райкома. Но было в нём и еще одно качество, всего одно, но стоившее десятка других. Был он чрезвычайно честолюбив, причем честолюбие это было весьма болезненным, подпитываемым из любой, даже самой безобидной на первый взгляд ситуации, из минимальных социальных взаимодействий, другие участники которых забывали всё, как досадное недоразумение уже через несколько минут. Но только не Дмитрий Анатольевич Берков. Во всём он видел несправедливое к себе отношение, принижение собственных заслуг, попытки окружающих выехать на его, Беркова, достижениях. Это была не обидчивость, это было что-то несравненно большее, что-то постоянно держащее его самолюбие в уязвлённом состоянии, как топливо для дальнейших свершений. Топливо, разрушающее двигатель, но всё-таки в реальном времени заставляющее его работать с потрясающим КПД.

Вот и сейчас он лежал в кровати, ворочался, смотрел в потолок, будто ища в халтурной побелке ответы на многочисленные свои вопросы. Беркову казалось, что его оттеснили от праздника, от торжества, к которому кто, как не он причастен в первую очередь? Он руководит районом, строго, но справедливо. Районом, который из года в год показывает высокие результаты, добивается поставленных целей почти без приписок и прочих хитростей. Да, самый весомый вклад в успехи района именно у колхоза Котёночкина, да орден Ленина он получит справедливо и заслуженно, но разве не Берков мудростью своей направлял всех и каждого? Разве не он удовлетворял все просьбы и хотелки этого Панаса даже в убыток другим колхозам? Разве не он дал добро строить дворец культуры в обход государственных требований и не руками Межколхозстроя? И таких граней успеха, к которым он был причастен, можно было вывалить не один десяток в каждом, абсолютно каждом подведомственном ему колхозе.

Берков сел на кровати. Спать не хотелось. Он не был уверен, что завтра ему дадут выступить, хотя речь предусмотрительно заготовил. Его не очень любили слушать, но это, очевидно оттого, что Берков не сглаживал углы, рубил правду-матку, пусть и в грубой форме, но всегда начистоту. А жёсткость, она в разумных пределах полезна. Свои пределы Берков, безусловно, считал разумными.

Первый секретарь райкома встал и натянул штаны. Следом в ход пошла гимнастёрка, картуз и сапоги. Взял с вешалки дождевик и вышел в ночь. Неуютную, лишённую комфорта и тепла, злую и неприветливую, но именно с ней Берков ощущал сейчас почти физическое родство. Он и сам такой же, не старающийся казаться лучше, мягче, добрее, тот кто идет вперед, несмотря ни на что. Закутавшись в дождевик, он просто двигался прямо, и через какое-то время уже не очень соображал, где именно находится. Впереди, сзади, слева и справа были темнота и вода. Беркову вдруг подумалось, что за эти несколько дней дождя ни разу не было молнии, точно это никакая не гроза вовсе.

Только сейчас, когда перед ним из темноты выплыла громада дворца культуры, он понял, что прошагал, погружённый в думы, до центральной площади. И Берков уже собрался было возвращаться, как увидел, что вдоль стены здания идёт человек. Прохожий не обращал на него никакого внимания, он дошёл до входа, постоял некоторое время, точно решаясь на что-то, и потом зашёл внутрь. Двери оказались открытыми, хотя Берков лично давал распоряжение закрывать их на ночь. Это мог быть сторож Силантий, но, во-первых, фигура прохожего была слишком прямой, а Силантий из всех возможных сущностей больше всего походил на вопросительный знак. Да и что делать сторожу на улице в такую непогоду, когда курить он не курит, а туалет есть и внутри. И какой туалет – Берков лично выбирал для него плитку на пол и стены, чтоб сочеталось, чтоб представительно, но не вызывающе, чтоб хотелось смотреть, но не засматриваться.

Берков принял решение зайти. А вдруг сторожу что-то показалось, вдруг он увидел вора и ходил смотреть? Требовалось разобраться, и раз уж по стечению обстоятельств, кроме первого секретаря райкома это сделать было некому, Берков взял инициативу в свои руки.

Внутри было темно, но, по крайней мере, сухо. Берков осмотрелся, но кроме бдительно спящего на посту Силантия, других подозрительных личностей не обнаружил. Подошёл ближе, поглядел в счастливое морщинистое лицо недавнего священнослужителя и брезгливо скривился. Бывших попов не бывает, это уж точно.

Но что-то его всё-таки настораживало. Во-первых, даже такой пропащий человек, как Силантий, не мог так быстро уснуть, только минуту назад бодрствуя. К тому же он был сухой. Значит, существовал какой-то другой человек, составляющий им компанию этой ночью. Берков прислушался – на втором этаже было шумно, как если бы кто-то забыл закрыть окно. Но каким бы никчёмным человеком и работником ни был Силантий, перед закрытием он обязательно проверял окна и двери. Значит, у кого-то ещё был ключ. Самым разумным было позвонить в милицию, разбудить дежурного и вызвать его сюда, тем более, телефонов в доме культуры хватало. Но Берков не всегда поступал разумно, тем более его захватил некоторый азарт что ли. Ну не мог он представить себе, что для него, первого секретаря райкома, существовала хоть какая-то опасность в собственном дворце культуры (а он считал его в каком-то роде собственным, причём считал искренне и беззаветно).

Берков на миг представил даже, как вот этими самыми руками поймает незадачливого вора, сдаст его в милицию, а завтра сначала устроит нагоняй всем причастным к происшествию должностным лицам, и в первую очередь этому зазнавшемуся Панаске, и только потом уже будет торжественно рассказывать, как посреди ночи самоотверженно стоял на страже правопорядка и спокойствия граждан. Да и заметка в газете не помешает. Высокие гости из Министерства тоже наверняка оценят. Нет, решено, никакой милиции здесь пока делать нечего!

Берков медленно поднялся по лестнице. В середине коридора он увидел открытое окно и корячившегося около него человека. Всё встало на свои места. Это натуральный вор, причём действует он не один, а вместе с сообщником, передаёт награбленное через окно, в обход сторожа. Изворотливые сволочи!

Берков осторожно подходил ближе. Раньше времени спугнуть вора, значит, дать ему возможность предпринять меры, подготовиться к обороне или пуститься в бегство.

Незнакомец был явно увлечён занятием, поэтому не заметил даже, что Берков подошёл почти вплотную.

- А ну, стоять! – громко произнес Дмитрий Анатольевич, надеясь застать вора врасплох, и ему это удалось. Негодяй от неожиданности разжал руки, и его груз там, за окном, громко рухнул вниз. Вор на мгновение замер, будто ожидая каких-то последствий, но там ничего не случилось, а значит, основные события будут разворачиваться здесь.

Теперь Берков мог видеть лицо вора, и это лицо настоящим образом повергло его в смятение. Это был Котёночкин.

- Товарищ Котёнкин?! – зло спросил Берков. – Как это понимать?!

Секретарь райкома уничижительно смотрел на председателя колхоза, как хозяин смотрит на котёнка, пойманного за ссаньём в тапки, но с удивлением обнаружил, что Панас Дмитрич не выглядит виноватым, ни замешательства, ни стыда, ни хотя бы тревоги в его взгляде не было.

- Как хотите, так и понимайте, - пожал плечами он.

- Я понимаю это. Как расхищение. Социалистической собственности, - сделал шаг вперед Берков. – И вы. Котёнкин. За это. Ответите!

- Не перед тобой, - так же просто сказал Котёночкин. И эта простота была до крайней степени возмутительной и вызывающей. Не столько сами слова, сколько способ подачи, вывели Беркова из себя.

- Я. Тебя. Посажу! – побагровел он.

- Куда? – спросил председатель издевательски хладнокровно.

- Куда следует! – Берков отодвинул Котёночкина от окна, чтоб убедиться в своей теории. Панас Дмитрич не препятствовал, словно бы и не делал ничего предосудительного, такого, на чём его можно было бы поймать, и за что в дальнейшем предъявить.

Берков высунулся в окно и увидел на том конце веревки что-то большое, напоминающее по форме ящик, обёрнутый в брезент. Хорошо подготовились, сволочи. Подельника видно не было, но за эту минуту он вполне мог скрыться. Или, наоборот, устремиться на помощь! По спине Беркова впервые пробежал холодок. А ведь Котёночкину ничего не мешает прямо сейчас просто подтолкнуть его вниз. Берков резко развернулся, собираясь отойти от окна, обезопасить себя от случайных или умышленных действий собеседника.

Но каково же было его удивление, когда вместо Панаса он увидел бледное девичье лицо. Это была абсолютно голая женщина, от неё веяло холодом, как от какой-нибудь русалки. Глаза смотрели неприветливо и зло, и сейчас именно Берков был тем самым пойманным за совершением противоправного преступным элементом перед взором Фемиды. По крайней мере так он себя чувствовал. Ему стало страшно. Не какой-то понятный, объясняемый страх, вызванный логичными причинами, а другой, иррациональный, животный, парализующий волю и тело, вселился в него. Женское лицо будто бы начало увеличиваться в размерах, глазные яблоки пухли, рот медленно полз к ушам, омерзительный язык показался меж синих губ и, как кобра, гипнотизировал первого секретаря райкома. Все его члены превратились в лёд, он попытался было отпрянуть, но за спиной был только подоконник, в который Берков вцепился руками, чуть подавшись назад.

- Бу! – сказала тварь, и Дмитрий Анатольевич Берков завалился, потеряв опору. Земля перевернулась, струи воды приняли его в свои объятия, заботливо, по-матерински. Полёт был недолгим.

***

Панас Дмитрич склонился над телом Беркова. Ему пришлось в очередной раз выйти на улицу, но тут уж ничего не поделать. Председатель райкома упал поистине неудачно, приземлившись головой точно на угол ящика. Мягкие височные кости не выдержали, и теперь в голове Беркова, совсем недавно полной мыслей, надежд, тревог, был только аккуратный треугольный пролом. Пустые глаза смотрели куда-то вверх, капли дождя били по глазным яблокам, треугольная вмятина быстро наполнилась кровавой водой. Он совершенно точно был мёртв.

Во взгляде Панаса Дмитрича сложно было считать сожаление или грусть, или хотя бы взволнованность. Он делово осмотрел Беркова, пытаясь понять, помешает ли тот ему поднять ящик наверх.

Беркова хватятся, причём, очевидно, завтра же. Но одно дело, если здесь найдут тело – это смерть высокого чиновника со всеми вытекающими, и совсем другое, если он просто исчезнет. Котеночкину нужен был только завтрашний день. Тамара обещала, что завтра всё закончится, и он верил.

Панас Дмитрич ухватил Беркова за ноги и потащил к реке. Сапоги проваливались в грязь, при очередном шаге он чуть не остался вовсе без обуви, но дело продвигалось. И тело тоже. Река подошла так близко, что председателю не понадобилось и пяти минут, чтоб добраться до неё вместе с мёртвым попутчиком. Он зашёл в воду уже по колено, затем совершил последний рывок на себя, сам повалился в воду, но Берков, наконец, поплыл.

Панас Дмитрич попробовал подняться, и это давалось ему с огромным трудом. Сапоги остались в воде, их всосала почва, теперь ставшая дном. Обычный человек испытывал бы в этой ситуации страх за свою жизнь, но Панас Дмитрич жизнью больше не дорожил. Он механически барахтался, понимая только, что если утонет сейчас, то не завершит дело. Грязная вода наполняла горло, он хлебал её, плевался, харкал и снова захлёбывался, вся его одежда добавляла телу с десяток килограммов веса и тянула на дно, но с человеческой волей мало что может сравниться.

Так, в носках с налипшей грязью, превратившей его ноги в бесформенные культи, он пошёл обратно к оплоту культуры станичного быта колхозников. Вновь проверил надёжность узлов верёвки. В ящике были фашистские артиллерийские боеприпасы, найденные весной при вспашке полей, полученных при укрупнении колхоза. Чудом тогда один из Курбанов не отправился к праотцам, настоящим чудом. Боеприпасы еще тогда полагалось сдать военным, и Котёночкин ровно так и собирался поступить, но ряд обстоятельств привёл к тому, что они оказались здесь. Судьба.

Котёночкин перевёл дух, и отправился внутрь. Ему нужно закончить дело. Ночь будет длинная и бессонная, но он достаточно вынес в жизни, чтоб пасовать перед трудностями в решающий момент.

Завтра всё закончится.