1958

Глава 8

Иван Никаноров брёл по обочине грунтовки в сторону станицы. Он сдал автомобиль в гараж и теперь направлялся к усадьбе правления, отчитаться за выполненное поручение.

Он понимал, что прошло ещё мало времени после операции, и что болезненные ощущения в раздробленном колене, особенно при нагрузках, это нормально, но понимал так же и то, что легкой пружинящей походкой он вряд ли куда-нибудь и когда-нибудь сможет пойти, не говоря уже об утренних пробежках.

Но больше, чем колено, его мучило… что? Сердце? Душа? Беспокойный внутренний мир? Он выведен из равновесия, он взбудоражен, возбуждён, взволнован, не в полной мере управляет собой, и оттого ему так некомфортно.

У него есть невеста, Лида, прекрасная, милая девушка. Иван представил, как проживёт с ней всю жизнь, и у него легко это получилось. Они нарожают детей, построят большой кирпичный дом, разобьют сад, он будет учить сыновей плавать, собирать грибы, обучит их устройству дизельного двигателя в конце концов.

Эти зелёные глаза, эти ямочки, этот родной звонкий голос, эти нежные руки. Он любит её, в этом нет никаких сомнений.

Но почему, когда он видит Настю, он сам не свой? Почему ему хочется кричать, прыгать, наплевав на ногу, взлететь и обнять облака? Что тогда это? Тоже любовь? Страсть? Помешательство? Почему он чувствует себя рядом с ней маленьким мальчиком?

Даже сейчас, от одной мысли о Насте, он почувствовал, как сердце забилось быстрее. Нет, это ненормально и неправильно. Иван стиснул зубы в надежде, что это хоть как-то поможет.

Только сейчас он обратил внимание, что внезапно подкрались сумерки. Они продлятся всего несколько минут, и сгустится темнота, но прямо сейчас мир вокруг сказочно красив. Он остановился и глубоко вдохнул. Что, интересно, сейчас делает Настя? Думает ли о нём?

Сзади послышался шум приближающегося грузовика, а спустя еще полминуты дорогу осветили фары. Грузовик поравнялся с Иваном и остановился посреди дороги.

Это был Генка на своём ЗиСе.

- Ты в правление? – спросил он. – Залезай, подкину.

Генка был долговязым, носатым, в бессменной кепке с козырьком. Кабина ЗиСа не предназначалась для таких высоких людей, поэтому Генка вынужден был сидеть вертикально, рулил согнутыми в локтях руками, а уж как выжимал педали, одному богу известно. В своём чёрном комбинезоне и шофёрской позе он напоминал чахнущего над златом Кощея или неимоверно костлявого Будду.

- Извини, старик, - усмехнулся он, - сегодня будешь спать один. Дома не жди, мы решили всю ночь работать. До росы точно, а там как пойдет. Курбан собирался раздельно косить, на свал, только бы всё успеть, а мне считай каждая ходка на элеватор как дальний рейс выходит. «Заготзерно», это тебе не колхоз, у них там всё по графикам да по нормам, и очередь часа на два только разгрузиться. А лицо как кривят, ты бы видел, по ночам мол работать не привыкшие. А как им объяснишь, что мы, если в десять дней не успеем зерно собрать, пойдут потери не меньше трех-пяти центнеров с гектара. Вот с этой недовольной хари удержать бы зимой хлебушка за потерянную пшеницу в пропорции, может по-другому запели бы.

Иван с теплотой внутри отметил, как быстро прожжённый железнодорожник «загорелся» хлебом, чувствуя в этом и некоторую свою заслугу.

- Один так один, ничего не поделаешь, - ответил Иван, а сам подумал, просто на один краткий миг, как было бы здорово, чтоб к нему пришла Настя. Нет, он бы постелил себе на диване, где обычно спал Генка, только чтоб она просто была рядом, в одной комнате. Тьфу, что за чёрт!

Какое-то время ехали молча. Генка шел порожняком с тока обратно в поле, поэтому мог позволить держать солидную скорость. Балка поскрипывала, кузов громыхал, Иван подпрыгивал, считая копчиком ухабы. Генка несколько раз посматривал на Ивана, словно собираясь что-то сказать, но потом как будто передумывал и вновь утыкался в ветровое стекло. Ивана такое развитие событий вполне устраивало.

- Я спросить хотел, - наконец решился Генка. Иван повернулся к нему. Генка закусил губу. – В общем, вот о чём. Тут Настя вернулась, ну ты знаешь…

- Знаю, - буркнул Иван. Только о ней ещё не хватало вести бесед.

- В общем и не Настя даже, а Анастасия Романовна теперь, - вновь собрался с мыслями Генка, - так вот, вы же с ней раньше были, ну вроде как…

- Говори, как есть, чего хотел? - чересчур грубо прервал его Иван.

- Ты на Лиде женишься, - повернулся к нему Генка, и его лицо было похоже на маску или изваяние в этой полутьме, - а я Настю всегда любил. Пока вы были вместе, я себе дал слово не перечить и не чинить препятствий, раз она тебя выбрала. Но сейчас, получается, вы друг другу никто, и я собираюсь признаться ей.

- Говоришь, как будто разрешения просишь, - выдавил из себя Иван.

- Не разрешения, - ответил Генка, - но подумал, ты должен знать.

- Теперь знаю, - буркнул Иван, изобразив подобие улыбки, - делай, как знаешь, без оглядки на меня.

Улыбка далась ему тяжело. Сказать хотелось совсем другое.

- Спасибо, - зачем-то сказал Генка.

До станицы ехали в тишине. В усадьбе Котеночкина ожидаемо не оказалось.

- А знаешь, не хочу я домой, - сказал Иван. – Поехали в бригаду. Подменю кого из комбайнёров на час-другой.

Сказано – сделано. Через пятнадцать минут они были на полевом стане второй бригады. Это был целый городок в степи, который во всей красе открывался днём, но и ночью, в свете фонарей был весьма впечатляющ – четыре капитальных строения, покрытых шифером, дорожки выложены мелкой морской ракушкой, за которой Курбан еще осенью гонял две машины в Новороссийск. Кроме полевого общежития были здесь и столовая, и подобие усадьбы с маленькой библиотекой, агитпунктом со свежими подшивками, и радиоточка с телефоном.

- О, товарищ главный механизатор! – вышел откуда-то из-за угла режиссёр Подкова, протягивая руку. – И вам не спится?

Иван отчего-то был рад видеть этого крепкого жизнерадостного человека.

- Уснешь тут, когда хлеба не кошены, - улыбнулся он. – А вы всё кино снимаете, Семён Ильич?

- Да вот, - кивнул Подкова, - натурные ночные сьемки. Круглосуточная работа на благо родины – чем не маленький подвиг? И ведь, Иван Акимович, не скажешь, что это показная активность, что не будь нас, по домам бы разошлись. Наоборот, думаю, без нас ещё больше гектаров убрали бы, не смущаясь и не стесняясь. Так что да, пусть зритель видит правду, и гордится сельскохозяйственной отраслью, колхозом, людьми гордится, что дают стране хлеб.

Генка на прощание махнул рукой и направил грузовик к дощатому приёмнику. Проворная девчушка открыла заслонку, и в кузов рванул поток очищенного зерна, готового к отправке на элеватор. А с другой стороны к механической сортировке уже подъехал самосвал прямо от комбайна, с поля, и пройдя автовесы, поднял кузов, сгружая зерно в ворох.

- Автоматический ток – эффективная штука, - уважительно указал рукой Подкова. – Говорят, ваша инициатива.

- Инициатива моя, - скромно согласился Иван, - а разработка лучших умов края. Я только вовремя заметил, уцепился за идею и настоял на реализации. Так что, меня к героям не причисляйте пожалуйста.

Из столовой вышел оператор Андрей с конвасом в кофре и сумкой с аккумуляторами и пленкой. Он выглядел бодрым, но от вчерашнего жизнерадостного весельчака осталось совсем немного. Видимо, смерть профессора произвела на него сильное впечатление.

- Андрюш, - махнул рукой Подкова, - иди сюда. Товарищ главный механизатор приехал!

Андрей поздоровался с Иваном, хотя утром они виделись, но это было оттого, что день получился неимоверно длинным и вместил в себя столько событий, что иной раз случаются не в каждую неделю.

- Вы проконтролировать или поддержать? – спросил Подкова у Ивана.

- Хотелось бы помочь, конечно, - ответил тот. – Подменить кого-нибудь. Я ж и трактор осилю, и комбайн, и соломокопнитель. Не хвастаюсь, но хороший механизатор должен уметь всё.

- Тогда предлагаю следующее, - загоревшись, утвердительно провозгласил Семён Ильич. – Мы вас снимем на мостике, за работой. Андрюш, - обратился он к оператору, - у тебя плёнка ещё есть?

- Обижаете, - насупился Андрей, - у хорошего оператора всегда про запас в наличии. Вдруг Событие, а мы не готовы?

Бригадира, Курбана-старшего, застали на краю четвёртого поля, где после очередного загона трактористы стопорились, и экипажи агрегатов проводили краткий осмотр и технический уход.

- Дмитрий Денисыч, - обратился к нему Иван, винясь, - вы простите, что я с Фёдором так вчера…

- Перестань! – пожал его руку своей крепкой мозолистой рукой Курбан, - что я, Федьку не знаю или тебя? За дело сцепились, а вышло, как вышло. Хуже, если бы все равнодушными были. Чего хотел?

- Знаю, люди у вас на износ работают. Дайте на один-два прохода подменить кого-нибудь. Полчаса, а всё передышка!

- А это группа поддержки? – рассмеялся Курбан.

- Давай-ка, Андрюш, сними в профиль этого героической наружности гражданина, - парировал Подкова.

В это время до конца загона добрался агрегат Петро Шепелева, того самого, заменявшего больного батю, и того самого, который ненароком проверил на прочность надолбы. Агрегат восстановили, заменив жатку в сборе, так что за сегодня он уже сделал двадцать два гектара, собрав почти пятьсот центнеров зерна.

- Петро, стопари машину! – махнул рукой бригадир. Раздалась сирена, агрегат вслед за трактором сбавил ход и остановился. С мостика спрыгнул Петро, совсем ещё подросток, щуплый, угловатый. Он был весь в пыли, будто пирожок в муке перед отправкой в печь. Дышал тяжело, но задорно, и только зубы выдавали в этом пыльном силуэте принадлежность к хомо сапиенсу.

- Иди, перекуси! – крикнул по-отечески Курбан. – Подменят тебя, а то с ног валишься, не ровен час, через перила ухнешь вниз. И жатку поломаешь, и сам убьёшься.

Петро с досадой и мольбой посмотрел на бригадира, мол, Дмитрий Денисович, пожалейте, на рекорд иду, честь фамилии отстаиваю, а вы такое… Но потом он увидел, кто его подменит и как-то переменился в лице, хоть это и было весьма трудно разглядеть, но даже почти улыбнулся.

- Давай-давай, Петро! – похлопал его по плечу Никаноров, - на семейном агрегате Шепелевых пройти заход-другой, это же отдых, а не работа. Одно удовольствие. Знаю, как вы за ним следите.

Иван вскарабкался на мостик, не подавая виду, как непросто ему это далось. Следом наверх забрался Андрюша, а Семён Ильич остался разговаривать с бригадиром. На мостике втроём было уже тесновато – Петро помогала старшая сеструха Ленка, а на соломокопнителе заправляла сноха Аксинья. И вправду, семейный агрегат.

Иван дал сирену, и сцепка тронулась. Он стоял за штурвалом, а впереди темнело бескрайнее хлебное море, фонарь прожектора выхватывал ближайшую перспективу, и Иван чувствовал себя опять на капитанском мостике.

Механизм работал гулко, но не вразнобой. Шатуны, зубчатки, транспортер, мотовило, всё сливалось в единый гимн хлебоуборочного оркестра. Ухо Ивана улавливало каждый звук в отдельности, и он с удовлетворением отметил, что всё работает как надо. Мягко шлёпали по колосьям и стеблям планки мотовила, гремел транспортер, в унисон с рёвом барабана гудела молотилка, сочными аккордами подыгрывал соломотряс. Ленка подлила из маслёнки на цепи, вытерла лицо рукой, оставив на щеке чёрную полосу, став похожей на гордую индианку. Почти беззвучно на общем фоне затарахтел конвас Андрюши, плёнка начала бег, запечатлевая борьбу человека за хлеб. Иван протёр очки, без которых комбайнёру делать нечего, считай, как сварщику. Ему показалось, или впереди что-то есть, какое-то животное?

Рука сама потянулась к сирене и замерла.

***

Почти час понадобился Витяю, чтоб добраться до полей второй бригады и ещё, наверное, столько же для того, чтобы отыскать спящего в пшенице Шпалу. Убийца докторов наук дрых, как младенец. Вольный или невольный, по предварительному сговору или действовавший самостоятельно, ещё предстояло выяснить следователям, но совесть его определённо не мучила. Спал он так крепко, как вообще может спать человек на пшеничном поле, которое обрабатывает десяток комбайнов.

Поговорить со Шпалой – это одно, а вот разбудить его, не будучи материальным – совсем другое. Витяй вновь и вновь «прошивал» Антошу насквозь и руками и ногами. Никакой реакции. Витяй подумал, грешным делом, не умер ли тот уже, но опустившись рядом со спящим и присмотревшись, определил, что нет, живой, грудная клетка вздымается, а в такт ей с малой амплитудой шевелится весь Шпала.

И тут Витяя осенило. Да этот скот в стельку пьян. Он не мог побывать в шкуре лучшего плотника станицы, чтоб понять, каким образом на него повлияла Настя, и что из совершённого он помнил, и помнил ли вообще. Но если да, то немудрено напиться с горя, глуша угрызения совести, заливая раскаяние водкой.

Времени было немного, ибо комбайн уже прошёлся по соседнему участку, и следующий заход будет прямо по этой полосе. Да что там будет, вдалеке уже горел медленно приближающийся огонь.

- Вставай же, ну! – в очередной раз крикнул Витяй.

С тем же успехом он мог бы просто улечься рядом и поучаствовать в соревновании, кто из них больше Ленин.

Как бы медленно не приближался комбайн, как бы кропотливо не обмолачивал зерно с колосьев, но меньше, чем через десять минут он был здесь. Как назло, лежащий Шпала был в тёмной одежде, и служил иллюстрацией к выражению «единение с природой».

- Стой! – заорал Витяй вскакивая. Он выбежал на десяток шагов вперёд, раскинул руки в стороны, и горланил на разрыв связок. Маленький человек из другого мира перед неуклонно приближающимся комбайном. Давид и Голиаф. Луч прожектора осветил участок, землю, колосья, в общем, всё, кроме Витяя. Тот так и стоял, раскинув руки, встретив огромную махину лицом к лицу. Комбайн проехал его насквозь, впитал в себя, поглотил. Витяй будто бы прошел краткий курс по устройству Сталинца-6 в трёхмерном режиме. Перед его глазами и сквозь него прошли жатка со шнеками, ножами и мотовилом, транспортер, бункер с кучей шнеков, копнитель и чёрт ещё знает, что.

А потом комбайн добрался до Шпалы. Витяй понял это по тому, что агрегат вздрогнул, послышался характерный хруст, который безусловно услышал комбайнёр, затем раздалась противная сирена, и после этого комбайн грузно остановился.

Единственный возможный собеседник этого мира пренебрёг общением с Витяем, а заодно и жизнью. Фен-шуй гласит, что спать головой на восток – к приливу жизненных сил. Шпале это не помогло, ибо с востока приехал комбайн.

Витяй сплюнул с досады. Он потерял интерес к происходящему и вид частично нашинкованного колхозного плотника вряд ли добавил бы ему настроения. С мостика спустился Иван, раздался женский вопль, мужские голоса. Витяй издалека видел, как Иван склонился над жаткой с «уловом», из-за его плеча это непотребство снимал оператор-документалист.

«Вот что значит, киношная удача» - горько подумал Витяй. Вторые сутки его пребывания в прошлом закончились очередной смертью. Если здесь такая традиция, а это вполне может оказаться суровой реальностью пятидесятых, то через пять дней и он пополнит собой ряды некрологов, но тогда нужны еще четверо добровольцев между сегодня и воскресеньем. Чёрным юмором он попытался оградить себя от ужасной смерти, но получилось так себе.

Не хватало ещё, чтоб его деда посадили, а этим вполне может закончиться. Откуда-то из темноты к Витяю подступило вселенское одиночество и прихватило заботливыми холодными ладонями за горло.