1958

Глава 11

Иван слабо ориентировался в пространстве. Не сразу понял даже, что стоял на ногах. Целой рукой опять разлепил веки. Из дверного проёма, сопровождаемые клубами дыма, буквально вываливались люди. Сначала он искал глазами Лиду, но быстро сдался – их было слишком много, а его внимание совсем никуда не годилось, фигуры смешивались в красно-чёрную массу. Единственное, что он мог сейчас сделать – не стоять у толпы на пути. Эвакуация шла полым ходом. Затоптанный Шмуглый отполз к окну в коридоре и распахнул его. Его примеру последовали другие. Кто-то падал прямо здесь, на полу, остальные двигались в сторону холла и выхода.

Терять сознание было никак нельзя, Иван ухватил одну из швабр и приспособил на манер костыля. И тут вдруг понял, что должен делать. Встроившись в общую массу бредущих людей, он скоро оказался в холле. Здесь же запыхавшийся зоотехник Володя громко ругался с кем-то по телефону, что было совсем ему не свойственно.

- Немедленно, я сказал! Да, пожарную команду сюда, обе машины! Да мы сгорим здесь все к тому времени!

Голос Володи был на удивление твёрд и решителен, словно ему кто-то одолжил его. Иван плёлся дальше, мимо него, на улицу, где, как и остальные выбравшиеся, поразился тому, что дождь закончился. Пять дней ливень одаривал их, а когда вода стала жизненно необходима, прекратился. Ну и чёрт с ним.

Иван с трудом спустился по широким каменным ступеням и свернул за угол. Он двигался на предельной для себя скорости, но всё равно непозволительно медленно. Сразу за углом остановился отдышаться, опёрся о стену, мокрую и прохладную, осторожно прислонился щекой. Голова гудела, стало ощутимо тяжелее дышать – видимо сломанные хрящи в носу встали как-то поперёк, а опухшие ткани слизистой перекрыли остальное. Попробовал пошевелить челюстью – если целью считать резкую боль с обеих сторон, то она была достигнута. Но это всё потом, забота хирургов, а сейчас нужно было двигаться дальше. Ноги по щиколотку тонули в мокрой земле, каждый шаг давался тяжелее предыдущего, швабра-костыль утопала ещё глубже, один ботинок и вовсе остался в грязи.

Ещё с десяток метров пришлось преодолеть, чтоб подтвердить свою правоту. Дверь запасного выхода была заперта ломом. Этот урод всё предусмотрел. Иван ухватился за лом двумя руками, тот поддался не сразу – мешали дверные откосы, в которые он упирался так и сяк, но через несколько секунд упорной борьбы Иван победил.

Отбросив лом, он распахнул двери. Привлечь внимание голосом он не мог, но этого и не требовалось – в тёмном задымлённом актовом зале новый источник солнечного света из прямоугольного дверного проёма не остался незамеченным. Прежде, чем людской поток рванул навстречу, Иван сорвал рубаху – к чёрту пуговицы, намочил её тут же, в подступившей почти вплотную к ДК реке, протиснулся внутрь и прижался к стене, вдоль которой планировал передвигаться. Он должен найти Лиду во что бы то ни стало.

Вторая открытая дверь создала сквозняк, а значит, огонь будет распространяться быстрее. Времени было в обрез.

Мимо него широким шагом рванула огромная тень. Это кузнец Панасюк, неся на обоих плечах по человеку, скрылся в дверном проёме запасного выхода. Кто-то громко закричал в другом конце зала. Впереди, в боковом проходе пятью рядами ближе к сцене стоял Андрюша со своей камерой на треноге – сумасшедший. Пять рядов – максимум, который можно было разглядеть хотя бы в виде силуэтов. Иван, пригнувшись, двинулся к нему маленькими шагами, и без того узнаваемой походкой «циркуля», да ещё в одном ботинке, делавшем разницу в длине ног ещё ощутимее. Увидел боковым зрением, как Панасюк вернулся, схватил ещё кого-то стонущего, и опять понёс к выходу.

Иван хлопнул по спине оператора, тот обернулся дёргано, резко, вздрогнув, и Иван по его судорожному и потерянному виду понял, что мог бы ненароком и получить по многострадальному лицу за свою внезапность. Прижав один конец коленом к полу, он кое-как разорвал рубаху надвое и протянул половину Андрею. Тот взял, уткнулся лицом, как в грудь любимой матери, а через несколько вдохов его взгляд стал яснее.

- Лиду не видел? – попытался спросить Никаноров, но получился натужный шёпот, однако Андрюша его понял. Отрицательно покачал головой.

- А вообще она была? – предпринял новую попытку Иван. Вышло опять так себе.

- Не видел, - через рубашку бросил Андрей и закашлялся.

Разговаривать приходилось, чуть ли не прижимаясь друг к другу, как закадычные друзья.

- Выбирайся! – кивнул на запасной выход Иван. – И камеру свою забирай. Сдохнешь ведь!

Андрей, словно ждал чьего-то разрешения, команды на собственную эвакуацию, оклемался, схватил Конвас прямо на штативе, бережно и торжественно, как скипетр с насаженной на него державой, и собрался покидать горящий зал, но остановился, показал на камеру.

- Панас Дмитрич поджёг. Председатель. На записи всё есть.

Он не знал, зачем это произнёс, но ему стало легче, будто он сделал что-то важное, чего не мог не сделать.

- Там пацан, молодой совсем, на сцену убежал, - добавил он, махнув рукой в неопределённом направлении.

И затем, пошатываясь, двинулся к запасному выходу.

Под ноги Ивану из клубов дыма выкатилась огромная грязная голова Ильича, а следом толкающий её, матерящийся режиссёр Подкова. Иван попытался прижаться к стене, дать проход, недоумевая решению киношника эвакуировать далеко не самое ценное. Тот поднял взгляд, узнал Ивана, хотя это было непросто. Заорал, перекрикивая общий хаос:

- Там снаряды! Рванёт! Убрать от огня! – затем мотнул головой себе за спину. – Котёночкин с Мавриным сзади, в постаменте - тоже! Помоги!

Иван был безотказным помощником, но в вопросах применения физической силы в течение сегодняшнего дня становился всё более и более никчёмным. Он увидел, как корячились на боковых ступенях, ведущих вниз со сцены, Маврин и Котёночкин. На узком трапе он явно был третьим-лишним. Секретарь райкома спускался первым, спиной. Панас Дмитрич за ним, ему приходилось наклониться чуть ли не в пол, согнувшись дугой, но всё равно он не удержал свой край, и постамент завалился на Маврина. Тот будто бы вскрикнул – не разберёшь, и грохнулся на спину, больно ударившись головой, а затем его по пояс накрыло постаментом.

Котёночкин бросился помогать, но сам чуть не полетел со ступеней. Упади он на Маврина сверху, помогать, может быть, уже было бы и некому. Но он удержался. Увидел Никанорова, тот в ответ махнул рукой, отняв мокрую рубаху от лица. Во взгляде Панаса Дмитрича Иван прочитал, как же плохо он выглядит, если даже в таких экстремальных условиях председатель не смог скрыть изумления.

Иван отбросил шваброкостыль и склонился над лежащим Мавриным. С другой стороны к постаменту уже приноравливался молчаливый председатель. Слова были излишни, ещё будут времена для разговоров. Если, конечно, им ещё доведётся.

Находясь в критической ситуации, Иван обнаружил, что, кажется, всё. Смерть его точно не отпустит. Ему стало будто бы лучше, организм нащупал резерв, что ли. Но он понимал – эта мобилизация ресурсов не что иное, как агония. Попробовал навалиться на постамент плечом, но это было плохой идеей. Ухватился здоровой рукой, и вдвоём с Котёночкиным они стащили постамент с Маврина. Тот явно находился в нокдауне, а голеностоп левой ноги, на которую пришёлся основной вес постамента, был неестественно вывернут, так что председатель прихватил его со спины под руки и почти ползком потащил к выходу, сам то и дело падая на задницу, а Ивану не оставалось ничего другого, как упереться спиной в стену, и выталкивать постамент ногами. Но это всего два-три метра, а дальше точки опоры не будет, и одному ему не справиться.

На полу было явно комфортнее. Пришла мысль немного отлежаться, освежить голову и лёгкие, но он отогнал её прочь. Постамент мертвым грузом перегородил проход и не двигался дальше, несмотря на усилия Никанорова. Зал стремительно пустел, криков становилось меньше, видимость снизилась до одного-двух метров. С пола Иван увидел в середине второго ряда лежащую фигуру, но его задачей сейчас было не допустить взрыва. Вернулся Котёночкин.

- Жить будет! – коротко бросил он и навалился на постамент. Воздух, обжигающе жаркий, становился свежее, чем ближе они подбирались ко входу. Но и сил становилось меньше, один раз Иван будто бы даже отключился. Ремень ослаб, и рука начала кровоточить – крага стала чёрной от крови. Когда до заветных дверей было рукой подать, в проёме появился Панасюк.

Увидев корячащихся на полу Котёночкина с Никаноровым, он, не говоря ни слова, направился к ним. Для этого ему понадобилось два с половиной шага. Мрачно посмотрев на Панаса Дмитрича, он перевёл взгляд на побитого Ивана, но лишних вопросов задавать не стал, ограничившись одним:

- Выносим?

- Да, - выплюнул коротко, и такое ощущение вместе с лёгкими, председатель. – Начинён боеприпасами. Может рвануть.

Кажется, Панасюк и так понимал, чьих это рук дело, но только отодвинул двух калек от груза, обступил его двумя ногами и подобно древнегреческому атлету или «стронгмену» из недалёкого будущего ухватил постамент, как камень Атласа, и, кряхтя, попёр к выходу.

Иван видел его широкую спину, но сам выбираться не спешил. Он помнил про человека во втором ряду. Панас Дмитрич цепко схватил его за плечо.

- Куда?

- Хе-а-е, - смог выговорить Иван. – Ам.

Он показал рукой в пространство между кресел.

В это время на сцене раздалось мощное шипение, и порошковая струя вступила в борьбу с огнём. В образовавшемся облаке Иван увидел фигуру. Во всеобщей панике нашёлся герой с холодной головой, которому наверняка нужна будет помощь.

Лиды не было ни живой, ни мёртвой.

Боковым зрением Иван приметил, что Котёночкин добрался до неподвижного тела в зале и тащит его, как котёнок – мышь. Сам развернулся и доковылял до выхода – нужно было подышать и вновь намочить остатки рубахи. От свежего воздуха у него закружилась голова, и он плюхнулся на задницу прямо в грязь. Хотелось остаться здесь, тем более вокруг полусидя-полулёжа находилось человек двадцать, измождённых, замученных, обессиленных, и даже кузнец Панасюк, железный человек, уже не выглядел таким непоколебимым, стоял, прислонившись к стене и отхаркивался. Рядом с Иваном на боку лежал режиссёр Подкова и тяжело дышал, то и дело роняя голову в воду.

Чем дольше Иван сидел, тем вероятнее становилось, что уже не поднимется. Поэтому невесть откуда взявшимся усилием воли он заставил себя завалиться набок, затем на четвереньки и потом уже встать на ноги. Скинул второй ботинок, который только мешал, и опять устремился в царство бушующего огня и дыма, столкнувшись в дверях с ползущим Котёночкиным. Чуть не споткнулся о него и не полетел лицом в пол, чем мог бы бесславно закончить свой последний поход. Котёночкин выглядел, как живой мертвец. Он тащил неподвижное тело, и в первый миг Иван испугался, что это Лида, это была её юбка в горошек, вся в грязи и копоти. Но это оказалась совершенно незнакомая ему женщина.

- Жива вроде, - пробормотал Панас Дмитрич. Уложив её на землю, он двинулся вслед за Иваном.

Вдвоём они быстро добрались до сцены в тот самый момент, когда Герман опустошил первый огнетушитель и взялся за второй. Это было похоже на ужасный спектакль в царстве теней, смрада и огня, адово представление, но и торжество человеческой воли.

Иван на четвереньках вскарабкался по ступеням на сцену, где дышать было совершенно невозможно, и как смельчаку удавалось вообще стоять на ногах, он не понимал. Сзади напирал Котёночкин.

- Кузьмич что ли? – воскликнул он, вспомнив, что оставил нерадивого завклубом, а точнее завдворцом, отсыпаться в подсобке. Но это был Герман, просто в мокрой рабочей спецовке Кузьмича, а сам Кузьмич с выпученными глазами сидел на заду поодаль, тоже насквозь мокрый, но очень быстро сохнущий. Герман, оказавшись в подсобке пятью минутами ранее, сориентировался мгновенно – разбудил дядьку, из канистры с водой, притулившейся в углу, намочил всю доступную одежду, схватил два огнетушителя и бросился тушить пожар. Кузьмич тоже схватил огнетушитель, но только один – извините, грыжа – однако, по предназначению использовать не стал, а просто сжимал его в руках, как младенца, и пялился на творящуюся катастрофу.

Увидев Кузьмича, Иван подполз к нему и схватил за огнетушитель, однако тот, находясь в состоянии аффекта, отпускать добычу не собирался, только крепче сжимая прохладный красный баллон. Говорить с ним было бесполезно, да Иван и не смог бы, поэтому пришлось дать завдворцом по морде. Тот обиженно посмотрел на Ивана, но руки разжал. Никаноров, обняв огнетушитель нерабочей рукой, второй выдернул чеку, даванул на рычаг и направил сопло на портьеру. Он ничего уже не видел, закрыв лицо рукавом, просто лупил порошковой струёй в танцующее пламя, сам танцуя с огнетушителем. Котёночкин за его спиной схватил Кузьмича и потащил к выходу.

Иван понимал, что двумя огнетушителями с пожаром не справиться, и нужно уходить. Подобравшись в полуприседе к мужчине на другой стороне сцены, он пихнул того в спину. Нужно было сказать ему, что пожарная команда уже в пути, что здесь и сейчас они сделали что могли, и пора выбираться отсюда, но в эпицентре возгорания со сломанной челюстью, одной рукой и опухшим лицом, через три слоя мокрой ткани он мог делать что угодно, только не говорить.

Герой повернулся к нему, встретившись с Иваном взглядом. Замер на миг. Мужчины узнали друг друга, хотя Гера для мужчины был ещё совсем юн, хоть и не по годам горд. Иван кивнул в сторону выхода, отбросил пустой огнетушитель и показал освободившейся рукой, что нужно уходить. Герман тоже был «пуст», он бросил отчаянный взгляд по сторонам, назад, где ещё недавно сидел Кузьмич, а сейчас было девственно чисто, и неприязненно кивнул Ивану – уходим.

Мы часто планируем неосуществимое.

С потолка рухнула огромная поперечная балка, по касательной задев Ивана и Германа, раскидав обоих, с грохотом завалившись на сцену.

Никаноров не потерял сознание. За этот день он сам уже давно перестал удивляться тому насколько живучим оказался, и что «гвозди бы делать из этих людей» было заранее взято Тихоновым из его будущей биографии. Осторожно повернул голову – движение привычно отозвалось дикой болью. Герман не шевелился. Иван мысленно поблагодарил судьбу за то, что балка не разделила их по разные стороны, иначе он ничего бы уже не смог сделать. А так он мог ползти. Мог схватить лежащего пацана за ворот одной рукой и пытаться тащить. Сцепив зубы, не сдерживая непослушных слез, оставляющих белые борозды на прокопчённых щеках, истошно рыча, на этот треклятый огонь, на весь мир, на себя, он упорно тащил Геру к краю сцены. Ступени уже полыхали, пришлось спускаться посередине, в зал. Метровая высота была для них сейчас сродни Казбеку. Иван крепко обнял Геру, подкатился к самому краю, и, не разжимая руки, перевалился вниз. Вес пацана удержал его, и Иван почти встал на ноги. Затем, подставив спину, стащил со сцены Геру, и они вдвоём завалились на пол.

Иван слышал, как где-то бесконечно далеко, у входа, послышался топот ног и почти сразу следом голова Ивана Никанорова поехала куда-то прочь, сознание затуманилось, и в этот раз, кажется, насовсем. Его глаза были открыты, насколько можно было считать таковыми, но он ничего не видел. В горле и груди пекло так, будто их прямо сейчас лудили. Даже совсем неглубокий вдох дался ему с огромным трудом. Герман не приходил в себя. Ивану вспомнилось отчего-то, как он вцепился в тонущую Настю тогда, в бушующей реке. Так же он не мог разжать пальцев сейчас и отпустить этого мальчика. Он человек, а человек не может поступить иначе. Вслепую он попробовал тащить Геру дальше, но пришедшая темнота не отпускала его. Иван не понимал, в сознании ли он, и движется ли вообще, или это уже видение, а он умер. Где-то совсем рядом раздался голос, но слова были неразличимы. Ему привиделось лицо Лиды, такое милое и круглое с ямочками на щеках и широко распахнутыми зелёными глазами. Она была серьёзной и сосредоточенной. Она была живой. Звала его, а он только крепче сжимал пальцы.

Он не отпустит.

Он не отступит.