Пробуждение 3. 1939

Глава 8 Оружие

( ПыСы: Дайте уже раз и на всегда разберёмся. Я использую нейронку для исправления текста потому как:

А. Не тружу с орфографией

Б. Редактор будет тубо дешевле и непонятно какого он еще качества.

Так что комментарии про ии смешно было первые две книги. Теперь не более реакции " Ну что за дурачок «. Тем-более что все они от людей без аватарки. А если вас что-то не устраивает, то есть такая галочка» скрыть работы автора")

18 февраля 1939 года. Москва, Кремль

К половине десятого все уже собрались. В Кремле не опаздывали, и дело было не только в страхе, хотя наследие тридцать седьмого года выветривалось медленно. Просто так было заведено. Сталин начинал вовремя, и горе тому, кто входил после него. Не расстрел, те времена прошли, но взгляд. Короткий, тяжёлый, из-под густых бровей. После такого взгляда хотелось провалиться сквозь дубовый паркет.

Кабинет был длинный, с высоким лепным потолком. Портрет Ленина над камином. Массивный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, протёртым на углах до белёсых проплешин. Стулья с прямыми спинками, намеренно неудобные, чтобы не засиживались. На столе графин с водой, стаканы, пустая пепельница и три предмета, накрытые холщовой тряпицей.

Сергей вошёл ровно в десять. Все встали, привычно, автоматически. Он жестом усадил обратно.

Их было шестеро, не считая Поскрёбышева в углу с блокнотом.

Тухачевский сидел справа. Худой, прямой, как клинок. Узкое лицо, холодные серые глаза человека, привыкшего отдавать приказы и не объяснять их. Длинные руки с тонкими пальцами музыканта (он играл на скрипке, что казалось невероятным для маршала) лежали на столе, сцепленные в замок. Тухачевский не любил совещания, на которых обсуждались вещи, в которых он разбирался лучше остальных. Но приходил. Потому что Сталин, при всех его странностях, в последние два года не отдавал ни одного бессмысленного приказа.

Напротив него расположился Кулик, начальник Главного артиллерийского управления. Грузный, широколицый, с маленькими глазами человека, привыкшего командовать батареями, а не думать о системах вооружения. Старый конник, царицынский знакомец настоящего Сталина, попавший на должность не по компетенции, а по праву давней дружбы с Ворошиловым. Всё, что меньше трёхдюймовки, Кулик считал несерьёзным, а пистолеты-пулемёты называл оружием полицейских и бандитов. Он был здесь, потому что обязан был быть, и заранее приготовил возражения.

Ванников, нарком вооружений, сухой, нервный, с вечным блокнотом, в который записывал всё: цифры, фамилии, сроки. Помнил каждое данное ему поручение и каждое невыполненное обещание, своё и чужое. Человек-картотека, без которого ни один приказ не превращался в железо.

И Дегтярёв. Василию Алексеевичу было шестьдесят. Невысокий, широкоплечий, с натруженными руками рабочего. Этими руками он мог собрать и разобрать пулемёт с закрытыми глазами, потому что каждая деталь прошла через них десятки раз, прежде чем стала деталью, а была заготовкой, болванкой, куском стали. Высшего образования он не имел. Зато имел сорок лет опыта и интуицию мастера, которая стоила больше любого диплома. Рядом с ним сидели двое заводчан: директор Ковровского оружейного завода и главный инженер, оба в штатском, оба с настороженным почтением на лицах.

Сергей снял тряпицу. На столе лежали три образца оружия.

Первая — винтовка Мосина. Длинная, больше метра тридцати с примкнутым штыком, тяжёлая, с деревянным ложем, потемневшим от масла и времени. Образец девяносто первого года, модернизированный в тридцатом. Основное оружие пехоты Красной армии. Надёжное, точное, проверенное десятилетиями, знакомое каждому мужчине в стране. Пять патронов в магазине, один выстрел за три секунды. Убойная дальность два километра. Оружие для большой войны, для длинных дистанций, для окопов и полей.

И абсолютно не подходящее для того, что Сергей задумал.

Вторым лежал пистолет-пулемёт Дегтярёва, ППД образца тридцать четвёртого года. Короче, легче, с характерным дырчатым кожухом ствола и секторным магазином на двадцать пять патронов. Девятьсот выстрелов в минуту. Компактное, скорострельное, смертоносное на дистанции до двухсот метров. Но дорогое. Ствольная коробка фрезерованная, каждая деталь требует станочной обработки. Один ППД стоил как две с половиной винтовки Мосина. Армия не могла позволить себе такую роскошь в массовом масштабе. Выпускали штучно: для командиров, разведчиков, экипажей бронетехники. Не для рядовой пехоты.

Третий — экспериментальный вариант того же ППД с дисковым магазином на семьдесят один патрон. Тяжелее, магазин торчал снизу, как барабан, меняя силуэт оружия. Зато огневая мощь несопоставимая. Семьдесят один патрон без перезарядки. В ближнем бою — ураган свинца, непрерывный поток, не оставляющий противнику времени поднять голову.

Сергей поднялся и взял ППД с диском. Присутствующие замерли: вождь обычно не трогал образцы руками. Но Сергей помнил, что руки Сталина, сухие, крепкие, с короткими пальцами, были руками человека, который в молодости умел обращаться с оружием. А руки Сергея Волкова, те же руки, только с другой памятью, помнили автоматы, помнили АК, помнили, как ложится оружие в ладонь, как упирается приклад в плечо, как палец находит спусковой крючок.

Тяжёлый. Килограмма четыре без магазина, все шесть с ним. Деревянный приклад лёг в плечо привычно, надёжно. Баланс чуть вперёд из-за диска, но терпимо. Затвор тугой, с характерным металлическим щелчком хорошей подгонки. Ствол смотрел ровно, не рыскал. Спусковой крючок мягкий, отзывчивый, с коротким ходом.

Он прицелился в стену. Просто чтобы почувствовать оружие, его вес, его характер. Ствол толще, чем у Калашникова, дизайн грубее, архаичнее, но суть та же: компактное автоматическое оружие для ближнего боя. Инструмент, превращающий одного бойца в огневую точку.

Опустил ППД. Повернулся к присутствующим.

— Товарищи, — он положил оружие обратно на тряпицу, — у нас есть проблема. Красная армия вооружена винтовками Мосина. Хорошее оружие для окопной войны. Но мы готовим не окопную войну.

Он обвёл взглядом лица. Тухачевский слушал внимательно, чуть наклонив голову влево. Сергей давно заметил эту привычку: влево — согласен, вправо — нет. Кулик хмурился. Дегтярёв смотрел на своё оружие, лежащее на чужом столе, с тревогой отца, чьего ребёнка вынесли на суд.

— Мы формируем егерские бригады. Лёгкая пехота для действий в лесу, в горах, зимой, на лыжах. Мелкие группы по десять-пятнадцать человек. Засады, рейды, диверсии. Им нужно оружие, которое можно нести на спине, развернуть за секунду и залить противника огнём на ближней дистанции. Десять, двадцать, пятьдесят метров.

Он взял винтовку Мосина, поставил прикладом на пол. Ствол со штыком поднялся почти до потолка.

— Полтора метра. С этим на лыжах? Через чащу? По колено в снегу? Пять патронов, обойма. Против противника, который бьёт из автоматов?

Поставил Мосинку обратно. Взял ППД.

— Штурмовые батальоны. Люди, которые будут высаживаться с барж, штурмовать укрепления, драться в портовых зданиях и городских кварталах. Им нужна огневая мощь на ближней дистанции. Не прицельный выстрел по ростовой мишени на четыреста метров, а шквал на десяти.

Повернулся к Дегтярёву.

— Василий Алексеевич, ваш пистолет-пулемёт — именно то, что нужно. Компактный, скорострельный, эффективный. Но дорогой. Завод выпускает сколько?

Директор Ковровского завода открыл было рот, но Дегтярёв опередил:

— Сто штук в месяц, товарищ Сталин. При полной загрузке можем довести до ста пятидесяти. Потолок. Станочный парк не позволяет больше.

— Сто пятьдесят, — повторил Сергей. — А мне нужно десять тысяч. К ноябрю.

Тишина. Директор завода побледнел. Ванников перестал писать и поднял голову. Кулик крякнул презрительно, как человек, услышавший подтверждение того, что считал блажью. Даже Тухачевский, обычно невозмутимый, приподнял бровь.

— Десять тысяч невозможно, — сказал Дегтярёв спокойно, без страха. Он знал своё дело и не собирался врать даже Сталину. За это Сергей его уважал. В стране, где ложь стала валютой выживания, честность стоила дороже золота. — Конструкция не позволяет. Ствольная коробка фрезерованная, каждая деталь — часы станочной обработки. Если завод бросит всё остальное, максимум три тысячи к ноябрю. И качество просядет.

— А если упростить конструкцию? — Сергей сел обратно, сцепил пальцы. — Заменить фрезеровку штамповкой? Ствольную коробку из листовой стали, на прессе?

Дегтярёв замолчал. Его широкие руки, покрытые мелкими шрамами от стружки, легли на стол, и пальцы зашевелились, словно он мысленно гнул, резал и сваривал невидимый металл.

— Штамповка… — произнёс он медленно, пробуя слово на вкус. — Теоретически возможно. Коробку можно штамповать из двухмиллиметровой стали. Два прохода на прессе, потом сварка. Затвор оставить фрезерованным, он должен быть точным, тут не упростишь. Ствол тоже без изменений. Но ложе можно заменить. Вместо дерева — бакелит или просто арматурная трубка. Складной приклад, как на немецких МП-18.

— Сколько времени?

— Месяц на чертежи. Два на опытный образец. Месяц на испытания. Итого четыре. К июню будет первый упрощённый ППД. К ноябрю… — он посчитал, шевеля губами, глядя в потолок, — если поставить вторую линию и получить листовую сталь без задержек, пять-шесть тысяч. Десять — нет. Но пять-шесть реально.

— Шесть тысяч, — сказал Сергей. — Это шесть егерских батальонов, полностью вооружённых автоматическим оружием. Или три штурмовых и три егерских. Для начала достаточно.

Тухачевский подал голос. Негромко, но все повернулись. Маршал говорил редко и всегда по существу.

— Поддерживаю. Массовый пистолет-пулемёт изменит тактику пехотного боя. Отделение с десятью автоматами на дистанции до ста метров выдаёт больше огня, чем взвод с винтовками. Каждый боец — половина пулемётного расчёта. Финны это уже поняли. Их пограничная стража вооружена автоматами «Суоми». Мы видели отчёты. Эффективность в ближнем бою чрезвычайная. Нам нужен ответ.

Финны. Тухачевский сказал «финны», и Сергей на секунду увидел то, что видел только он. Заснеженный лес. Колонна советских войск на узкой лесной дороге. Из-за каждого дерева — короткие, злые очереди «Суоми» в руках людей в белых маскхалатах. «Кукушки» — так их называли красноармейцы в той, другой истории, зимой тридцать девятого — сороковых, когда советская армия истекала кровью на Карельском перешейке. Финские автоматчики на лыжах выскакивали из леса, поливали колонну огнём и исчезали, прежде чем кто-то успевал снять с плеча длинную, неуклюжую трёхлинейку.

Здесь — не будет. Здесь будут свои автоматчики. В своих маскхалатах, на своих лыжах. Карбышевские егеря с ППД.

Кулик поднял руку:

— Вопрос по боеприпасам. Патрон семь шестьдесят два на двадцать пять, пистолетный. Производство ограничено. Шесть тысяч стволов — это миллионы патронов. Кто будет делать?

Ванников поднял голову от блокнота:

— Тульский и Ульяновский заводы. Мощности есть, линии загружены не полностью. Если дать приоритет, к осени обеспечим запас на полгода боевых действий. Тысяча патронов на ствол в месяц. Реально.

На обветренном, морщинистом лице Дегтярёва появилось выражение, которое Сергей не раз видел у конструкторов и инженеров, когда перед ними ставили задачу невозможную, но задевающую профессиональное самолюбие. Не страх — азарт. Штамповка ствольной коробки. Задача, которую никто ещё не решал в серийном производстве стрелкового оружия. За которую стоило взяться.

Сергей посмотрел на часы. Сорок пять минут. Достаточно. Решение созрело, детали обсудят без него.

— Итого. — Он поднялся, и все поднялись следом. — Василий Алексеевич, через месяц чертежи упрощённого ППД. Штампованная коробка, минимум фрезеровки. Приоритет — массовость и технологичность, не красота. Ванников — патроны, приоритетный заказ. Кулик — включить ППД в табель егерских и штурмовых подразделений, подготовить наставление по применению. Михаил Николаевич, — это Тухачевскому, — проследите лично.

Тухачевский кивнул. Его холодные серые глаза на секунду встретились со взглядом Сергея, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение. Маршал не любил, когда штатские лезли в военные дела, и Сергея по-прежнему считал штатским, несмотря на маршальские звёзды, которые носило тело бывшего сержанта. Но решение было правильным. И Тухачевский это признал — молча, одним коротким наклоном головы.

Люди потянулись к двери. Дегтярёв задержался: бережно завернул образцы в холщовую тряпку, уложил в кожаный чехол, застегнул ремни. Руки двигались ловко и нежно. Руки человека, для которого оружие было не инструментом убийства, а делом жизни.

Когда все ушли, Сергей подошёл к окну. Серый кремлёвский двор. Часовой у Спасских ворот, неподвижный, несмотря на мороз. Низкое свинцовое небо.

Шесть тысяч автоматов к ноябрю. Не десять, как хотел, а шесть. Но и шесть тысяч ППД — оружие, которого не существовало в реальной истории. Шесть тысяч скорострельных стволов в руках егерей и штурмовиков против финских укреплений, бетонных казематов, снайперов в белых маскхалатах. Каждый автомат — десятки спасённых жизней. И отнятых тоже. Арифметика войны.

Он вернулся к столу, открыл следующую папку. Харьков, завод сто восемьдесят три. Кошкин. Танк А-32. Рабочий день продолжался.

За окном шёл снег, мелкий, колючий, февральский. В марте Гитлер войдёт в Прагу. Но об этом потом.

Сергей раскрыл папку и начал читать.