Пробуждение 3. 1939

Глава 13 Наледь

Пы: Автор получил комстатус, так что жду вопли в комментах, что как это можно за свою работу деньги просить)

17 марта 1939 года. Москва, Кремль

Рапорт лежал под грифом «Секретно. Лично», в конверте из плотной жёлтой бумаги, запечатанном сургучом с оттиском печати Ленинградского военного округа. Поскрёбышев положил его поверх остальной почты, молча, но с едва уловимым нажимом, который означал: это важно. За без малого три года Сергей научился читать язык Поскрёбышева: не слова, которых тот почти не произносил, а жесты: как положил папку, в каком порядке, куда — сверху или снизу стопки. Поскрёбышев был идеальным фильтром между Сталиным и миром, и если что-то пробивалось через этот фильтр первым — значит, Поскрёбышев считал это срочным.

Сергей вскрыл конверт, сломав сургуч ногтем. Внутри двенадцать страниц машинописи с рукописными вставками на полях, несколько фотографий, мутных, явно полевых, сделанных в спешке, и сопроводительная записка:

«Товарищу Сталину И. В. Докладываю о результатах зимних учений 70-й стрелковой дивизии Ленинградского военного округа, проведённых 22–28 февраля 1939 г. в районе Петрозаводска. Командующий войсками ЛенВО командарм 2-го ранга Мерецков К. А.»

Мерецков. Кирилл Афанасьевич. Приземистый, упрямый, с тяжёлой челюстью и глазами человека, который видел достаточно, чтобы не удивляться ничему, но всё ещё способного приходить в ярость от глупости. Назначен командующим ЛенВО осенью тридцать восьмого — раньше, чем в реальной истории, которую помнил Сергей, потому что финское направление не могло ждать. Чистки выкосили командный состав округа, как мороз выкашивает незакрытые грядки. Мерецков получил округ в разрухе: обезглавленные дивизии, деморализованные командиры, раздутые штаты при пустых казармах. За полгода начал наводить порядок. Или, по крайней мере, пытался.

Но рапорт, который Сергей держал в руках, свидетельствовал о том, что «порядок» слово, имеющее множество значений, и не все из них утешительны.

Сергей начал читать.

⁂

Учения семидесятой стрелковой дивизии проводились в условиях, максимально приближённых к зимнему театру военных действий. Район — леса и болота южной Карелии, температура — от минус пятнадцати до минус двадцати семи, снежный покров — от сорока сантиметров на открытых участках до метра в лесу. Задача — марш на тридцать километров по бездорожью с последующим развёртыванием в боевой порядок и атакой условного противника.

Результаты были катастрофическими. Мерецков не употреблял этого слова — он был слишком осторожен для подобных формулировок в документе, который мог попасть к Сталину. Но факты говорили сами.

Сергей читал, и с каждой страницей чувство, которое он испытывал, менялось от тревоги к холодной, злой ясности, какая бывает у хирурга, который вскрывает пациента и видит то, чего боялся увидеть.

Марш. Тридцать километров. Нормативное время — восемь часов. Фактическое время головного батальона — четырнадцать. Замыкающего — двадцать два. Причины: отсутствие лыж (укомплектованность тридцать семь процентов от штатной потребности), отсутствие волокуш для тяжёлого вооружения (миномёты и станковые пулемёты несли на руках), отсутствие маскхалатов (получены только на роту разведки, остальные в тёмных шинелях на белом снегу).

Сергей остановился на этом месте. Перечитал. Тридцать семь процентов лыж. Шестьдесят три процента бойцов без лыж, в сапогах, по метровому снегу. По карельскому лесу, где дорог нет, где между деревьями — завалы бурелома, заметённые снегом, где каждый шаг без лыж — это провал по колено, по пояс, иногда — по грудь. Тридцать километров в таких условиях не марш, а издевательство. Люди приходили к рубежу атаки измотанными до предела, с обморожениями, с растянутыми связками, с выпотрошенными до донышка запасами воли и сил.

И это не противник. Это снег. Просто снег.

Далее — развёртывание. Дивизия должна была перейти из походного порядка в боевой — развернуть батальоны в цепи, выставить фланговое охранение, подтянуть артиллерию, установить связь с соседями и штабом. На учениях — условными, без реального огня — это заняло шесть часов вместо положенных двух. Батальоны потеряли друг друга в лесу. Два полка оказались на одном и том же рубеже, потому что карты довоенные, крупномасштабные, с ошибками, которые никто не исправлял двадцать лет. Артиллерия застряла на лесной дороге в трёх километрах от позиций, потому что трактора-тягачи не могли пройти по заснеженному просёлку: гусеницы проваливались в торф, скрытый под коркой льда.

Связь. Сергей перелистнул на раздел «Связь» и прочитал его дважды, медленно, пропуская каждое предложение через себя.

Из двенадцати радиостанций, положенных дивизии по штату, в наличии было пять. Из пяти работали три. Из трёх одна вышла из строя через два часа после начала марша: аккумулятор разрядился на морозе. Две оставшиеся обеспечивали связь штаба дивизии с двумя из трёх полков. Третий полк, правофланговый, провёл весь марш и развёртывание без связи со штабом. Командир полка отправил посыльного верхом. Посыльный заблудился в лесу и вышел к штабу через девять часов. К этому времени учения были фактически завершены.

Телефонная связь — кабель на катушках, протянутый вручную по лесу. Время прокладки четыре часа на пять километров. На открытой местности час. В боевых условиях кабель будет перебит осколками через минуты. Связисты необученные, не знали порядка работы с аппаратурой, путали позывные. Один аппарат утопили при переходе ручья — не закрыли крышку водонепроницаемого чехла, потому что чехол не был водонепроницаемым, просто брезентовый мешок с завязками.

Сергей отложил рапорт. Встал. Прошёлся по кабинету. Три шага к окну, три — обратно. За окном мартовская Москва: капель с крыш, грязный снег на тротуарах, серое небо с рваными облаками, сквозь которые изредка прорывался бледный луч солнца. Весна приближалась — медленно, нехотя, как опаздывающий чиновник.

Он вернулся к столу и продолжил читать.

⁂

Атака. Условный противник — батальон, занимающий оборону на лесной опушке. Окопы полного профиля, три пулемётные точки, ротный опорный пункт с проволочным заграждением. Условный, подчеркнул Мерецков, — без огня, без сопротивления, без контратак. Мишени — фанерные щиты.

Дивизия атаковала, и атака захлебнулась. Не от огня, а от хаоса.

Батальоны выходили на рубеж атаки не одновременно — разрыв между первым и третьим составил сорок минут. За эти сорок минут в реальном бою противник перегруппировался бы, подтянул резервы, организовал фланкирующий огонь. На учениях просто ждали. Но Мерецков зафиксировал: в боевой обстановке — потери были бы неприемлемыми.

Артиллерийская подготовка формальная. Дивизионная артиллерия, застрявшая на дороге, выпустила условные снаряды по площадям, без корректировки, без привязки к конкретным целям, потому что корректировщиков на переднем крае не было: они не успели выдвинуться вместе с пехотой. Связи между артиллеристами и стрелковыми батальонами не было: ни по радио (нет раций), ни по телефону (кабель не протянут). Артиллерия стреляла «по карте», а карта, как уже было сказано, врала.

Пехота атаковала цепями. Так учили: цепь, интервал три-пять метров, залегли, встали, перебежка, залегли, встали. Тактика Первой мировой. Против трёх пулемётов на фронте четыреста метров — при условии, что пулемётчики не спят и не пьяны, — эта цепь будет скошена за две минуты. Мерецков написал именно это, дипломатично обернув в формулу: «Тактические приёмы атаки не соответствуют условиям современного боя и требуют коренного пересмотра».

Потери. Учебные потери, подсчитанные посредниками по методике, утверждённой Генштабом. За «бой», продолжавшийся условных два часа, дивизия «потеряла» сорок процентов личного состава. Сорок процентов. На учениях. Против условного противника. Без авиации, без танков, без артиллерийского ответа.

Сергей закрыл рапорт. Положил ладони на стол, ровно, пальцы расставлены, как пианист перед первым аккордом. Привычка: когда мысли неслись слишком быстро, тело просило неподвижности.

Сорок процентов. Если экстраполировать на реальный бой — с реальным противником, с реальными пулемётами, с реальными минами и реальным морозом, — потери будут не сорок процентов. Они будут семьдесят. Или восемьдесят. Дивизия перестанет существовать как боевая единица за сутки.

И это — стрелковая дивизия Ленинградского военного округа. Того самого округа, который будет воевать с Финляндией. Того самого округа, который Мерецков пытается привести в порядок уже полгода.

⁂

Были ещё фотографии. Мерецков приложил их, восемь штук, чёрно-белых, зернистых, сделанных на полевую камеру.

Первая: колонна бойцов на лесной дороге. Шинели тёмные, мокрые, обледеневшие по подолу. Сапоги яловые, по щиколотку в снежной каше. Лица серые, измождённые, с чёрными тенями под глазами. Ни лыж, ни маскхалатов. На белом фоне леса — колонна тёмных фигур, видимая за километр, как процессия на похоронах.

Вторая: боец с обмороженными руками. Пальцы белые, восковые, безжизненные. Перчатки тонкие, хлопчатобумажные, не рассчитанные на минус двадцать. Лицо бойца молодое, двадцать лет, может быть двадцать два, с выражением растерянного терпения, которое бывает у людей, не понимающих, почему с ними происходит то, что происходит.

В реальной истории, той, которую Сергей помнил обрывками, кусками, осколками, Зимняя война стала позором. Триста тысяч потерь за три месяца. Дивизии, окружённые и уничтоженные в карельских лесах. Мотти, финское слово для ловушки, ставшее синонимом катастрофы. Мир смотрел и смеялся. Гитлер смотрел и принимал решение: эту армию можно разбить за шесть недель.

Здесь, в этой истории Сергей готовил другой вариант. Десант, а не лобовой штурм Карельского перешейка. Канонерки, а не пехотные атаки на бетон. Штурмбаты Карбышева, а не цепи по снегу. Егеря с ППД, а не бойцы с обмороженными руками.

Но даже десант требует пехоты. И эта пехота вот она, на фотографиях Мерецкова. Без лыж. Без раций. Без тёплых перчаток.

⁂

Сергей потянулся к телефону. Внутренний, кремлёвский, тяжёлая бакелитовая трубка, короткие гудки, голос телефонистки: «Слушаю, товарищ Сталин.»

— Мне Мерецкова. В Ленинград.

Ждал пять минут. Телефонистка соединяла через коммутатор, через межгород, через ещё один коммутатор. Пять минут, в течение которых Сергей перебирал фотографии, как карты, раскладывая и собирая, глядя на лица бойцов, на застрявшую пушку, на связиста с мёртвой рацией.

— Мерецков слушает, — голос в трубке хрипловатый, осторожный. Командующий округом, разбуженный звонком из Кремля, ждал худшего. Звонки из Кремля всегда могли означать худшее.

— Кирилл Афанасьевич, я прочитал ваш рапорт. Об учениях семидесятой.

Пауза. Короткая — но весомая. Мерецков оценивал: тон нейтральный, значит, не гнев. Пока.

— Товарищ Сталин, я доложил честно. Как есть.

— Я знаю. За это спасибо. За остальное нет. — Сергей говорил ровно, тем тихим голосом, который подчинённые боялись больше крика. — Тридцать семь процентов лыж. Пять раций из двенадцати. Перчатки — хлопчатобумажные. Что вам нужно, чтобы через шесть месяцев такого не повторилось?

Снова пауза. На этот раз длиннее. Мерецков думал. Или, вернее, решал — говорить правду или привычную полуправду, в которой «нужны дополнительные ресурсы» означает «дайте денег и людей, а там разберёмся». Видимо, решил: правду.

— Лыжи, товарищ Сталин. Прежде всего — лыжи. На весь округ. Не тридцать семь процентов — сто. Каждый боец, который может оказаться на финском направлении, должен иметь лыжи и уметь на них ходить. Это — первое. Второе — обмундирование. Зимнее, настоящее. Ватники, валенки, рукавицы меховые. То, что сейчас на складах, для парада в ноябре, а не для боя в декабре. Третье — радиостанции. Не пять, а двенадцать по штату, и желательно — с запасными аккумуляторами. Иначе через два часа на морозе мёртвое железо.

— И четвёртое?

— Четвёртое — время. На переподготовку. Люди не умеют воевать зимой. Не обучены. Программа боевой подготовки — летняя, под среднюю полосу. Для Карелии нужна другая программа. Лыжные марши, ориентирование в лесу, маскировка на снегу, разведка в условиях полярной ночи. Это — месяцы работы.

— Месяцы у вас есть, — сказал Сергей. — Начните немедленно. Лыжи, обмундирование, рации — я решу. Программу подготовки напишите сами, утвердим через Генштаб. Прислать Шапошникову через неделю.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Кирилл Афанасьевич, — добавил Сергей, и голос его стал чуть мягче, — вы правильно сделали, что написали этот рапорт. Я знаю, что такие рапорты писать… неудобно. Командующий округом докладывает, что его округ не готов. Это требует мужества. У вас оно есть. Продолжайте в том же духе. Мне нужна правда, а не утешение.

Тишина в трубке. Мерецков, кажется, не ожидал этих слов. В армии, где за последние два года расстреляли троих командующих округами, честность была не добродетелью, а приговором. Сергей без малого три года пытался изменить это, и иногда, в такие моменты, ему казалось, что получается.

— Понял, товарищ Сталин. Спасибо.

Связь оборвалась. Щелчок, гудок, тишина. Сергей положил трубку.

⁂

До вечера он написал три записки.

Первая — наркому лёгкой промышленности: обеспечить Ленинградский военный округ зимним обмундированием в полном объёме. Ватные куртки, ватные штаны, валенки, меховые рукавицы, шапки-ушанки. Срок — до первого сентября. Без оговорок, без ссылок на план, без «в рамках имеющихся возможностей». Полный объём. Точка.

Вторая — наркому лесной промышленности: организовать производство армейских лыж. Потребность — сорок тысяч пар для ЛенВО. Лыжи — берёзовые, утяжелённые, с металлическими креплениями под армейский сапог. Не спортивные, не прогулочные — военные, способные выдержать бойца с полной выкладкой и оружием по карельскому бездорожью. Срок — до первого октября.

Третья — Тухачевскому: выделить для ЛенВО дополнительные радиостанции из резерва Наркомата обороны. Двадцать комплектов РБ с запасными аккумуляторами. Обеспечить обучение связистов — трёхмесячные курсы при окружном узле связи.

Три записки. Три направления: тепло, движение, связь. Три вещи, без которых армия не воюет, а умирает. Медленно, бессмысленно, в снегу, от холода, от неподвижности, от молчания раций. Как умирали дивизии в реальной Зимней войне, в той, другой истории, которую он помнил и которую был обязан не повторить.

Рапорт Мерецкова он убрал в отдельную папку, ту, которая стояла в правом нижнем ящике стола и которую Поскрёбышев обозначил аккуратной наклейкой: «Финляндия». Папка росла — медленно, но неуклонно. Отчёты разведки, схемы укреплений, карты Карельского перешейка и южного побережья Финляндии, заметки о флоте, о десантных средствах, о пропускной способности портов. И теперь рапорт о том, что армия, которая должна всё это исполнить, не может пройти тридцать километров по снегу.

Через пять дней Сергей поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на серую мартовскую воду Финского залива. Поговорит с Исаковым. И задаст вопрос, который перевернёт всю подготовку: а что, если не штурмовать Карельский перешеек — а обойти? С моря. С канонерками. С теми самыми царскими снарядами, для которых уже делают новые пороховые заряды.

Но это — через пять дней. А сегодня — рапорт Мерецкова и простая, жестокая правда: армия не готова. Ещё не готова. И его задача — сделать так, чтобы к ноябрю она стала готова. Или хотя бы — готовее, чем в той истории, где всё пошло не так.

Сергей погасил лампу. За окном мартовский вечер, ранняя темнота, огни Москвы в мокром тумане. Где-то за тысячу километров Ленинград, казармы, учебные плацы, бойцы в тонких шинелях, которые через девять месяцев пойдут в бой. Они ещё не знали куда. Они ещё не знали зачем. Но он знал. И от этого знания, от проклятого, бесценного, мучительного знания из будущего не было лекарства.

Только работа. Каждый день. Каждый час. Каждая записка, каждый приказ, каждый телефонный звонок, кирпич в стену, которую он строил между своей страной и катастрофой.

Рапорт Мерецкова лёг в папку. Папка вернулась в ящик. Ящик закрылся.

А за стеной, в приёмной, зазвонил телефон, и Поскрёбышев, который никогда не спал, снял трубку, и новый день продолжился, бесконечный, как зима, и необходимый, как хлеб.