Пробуждение 3. 1939

Глава 10 Школа

20 февраля 1939 года. Подмосковье, учебный лагерь «Выстрел»

Автомобиль свернул с Горьковского шоссе на просёлок, и асфальт кончился мгновенно, как обрывается разговор, когда входит начальник. Под колёсами загрохотала мёрзлая земля, покрытая коркой серого льда и перемолотая десятками гусениц, шин и сапог. Дорога вела через берёзовую рощу, голую, скелетную, с чёрными ветками на фоне белёсого неба, к высокому забору из неструганых досок, над которым торчали верхушки учебных вышек и край кирпичного барака.

Курсы усовершенствования командного состава «Выстрел», старейшее военно-учебное заведение Красной армии, основанное ещё в двадцатых, располагались в Солнечногорске, в сорока километрах от Москвы. Через них прошли тысячи командиров, от взводных до комдивов. Странная смесь казармы, академии и полигона. Здесь учили стрелять, командовать и думать, именно в таком порядке, потому что стрельба в армии всегда была важнее мысли. До последнего времени.

Сергей приехал без предупреждения. Не совсем без: Поскрёбышев позвонил начальнику курсов за два часа, ровно столько, чтобы тот успел натянуть парадный китель, но не успел вычистить казармы и выстроить почётный караул. Сергей не любил почётные караулы. Не потому что был демократом (Сталин не был демократом), а потому что караул — полтора часа потерянного времени на каждый визит. А времени не было. Совсем.

Власик впереди, двое охранников сзади. Привычный конвой, к которому Сергей относился как к зимней шинели: тяжело, неудобно, но без неё замёрзнешь. Или, в его случае, убьют. Покушений пока не было, если не считать мятеж Ежова, но Власик относился к охране Сталина с рвением овчарки, и Сергей давно перестал с ним спорить.

Начальник курсов, комбриг Смирнов, пожилой, тучный, с наградным маузером на боку, который он явно носил только при инспекциях, встретил у ворот. Козырнул, начал рапортовать. Сергей жестом остановил.

— Где Малиновский?

Смирнов мигнул. Растерянно, на долю секунды, но этого хватило. Он не ожидал, что Сталин приедет к Малиновскому, а не к нему.

— На третьем учебном полигоне, товарищ Сталин. Проводит занятие с группой командиров стрелковых дивизий.

— Ведите.

Третий полигон находился за казармами, за стрельбищем и за полосой препятствий, на которой несколько курсантов ползли по-пластунски в мёрзлой грязи, не подозревая, что мимо проезжает человек, чей портрет висит у них в казарме. Сергей мог бы проехать, но пошёл пешком. Хотел видеть. Хотел видеть, как живут и учатся люди, которых он через десять месяцев, возможно, отправит умирать.

Полигон представлял собой участок смешанного леса, берёзы и ели, на котором были построены учебные сооружения: окопы, блиндаж, два макета зданий из брёвен и фанеры, колючая проволока на кольях. Несложно, грубовато, но функционально. Перед макетами, на утоптанной площадке, стояла группа командиров, человек двадцать, все в зимних шинелях, с планшетами и полевыми картами. Перед ними невысокий плотный человек в ватнике, без знаков различия, с обветренным лицом и цепкими карими глазами.

Родион Яковлевич Малиновский. Полковник. Ветеран Испании. Старший инструктор центральной учебной группы, должность, которую Сергей учредил три недели назад, в конце главы, которую он мысленно называл «Испания уходит».

Малиновский не заметил их сразу. Или сделал вид, что не заметил, потому что был занят делом. Стоял у макета здания и говорил негромко, без пафоса, руками показывая направления, точки, углы.

— … Командир взвода делит людей на три группы. Первая, огневая. Позиция здесь, — рука указала на окоп перед зданием, — задача: подавить огневые точки на втором этаже. Не «стрелять по зданию», подавить конкретные точки. Пулемёт в левом окне, автоматчик в правом. Огневая группа работает по ним, пока вторая, штурмовая, выдвигается вдоль стены. Третья, резерв, здесь, за углом, ждёт сигнала.

Он повернулся к группе.

— Вопрос: какой сигнал?

Пауза. Двадцать командиров, полковники, комбриги, люди, командовавшие тысячами, молчали. Сергей стоял за деревьями, в тени, куда Власик его загнал при виде посторонних, и наблюдал за лицами. Растерянность. Не потому что вопрос сложный, а потому что их никогда так не учили. Их учили наступать цепями, стрелять залпами, брать позиции в лоб, терпеть потери. Тактику городского боя, боя за каждый дом, каждый этаж, каждую комнату, в Красной армии не преподавали. Считалось: советские войска будут вести манёвренную войну на территории противника. Города штурмовать не придётся.

Сергей знал, чем кончилась эта уверенность. Сталинград. Будапешт. Берлин. Сотни тысяч убитых в городских боях, к которым армия не была готова. Здесь, в тридцать девятом, он мог начать готовить. Хотя бы ядро, хотя бы основу.

— Зелёная ракета? — предположил один из командиров, комбриг с усами, с нашивкой «Киевский ОВО».

Малиновский покачал головой.

— Ракета — это весь район видит. Включая противника. Он тоже умеет читать сигналы. Нет. В городском бою только голос. Или жест. Командир штурмовой группы кричит: «Готов!» Командир огневой группы кричит: «Огонь!» Когда огневая подавила точки, штурмовая бросает гранату и входит. Три секунды между гранатой и входом, не больше. Пока противник оглушён, пока дым, пока он не понял, что произошло. Через три секунды он придёт в себя. И тогда уже ваши люди падают, а не его.

Говорил спокойно, без повышения голоса. Но в этом спокойствии была тяжесть опыта, оплаченного кровью. Испанской, советской, интербригадовской. Мадрид, Теруэль, Альфамбра. Малиновский видел всё лично, изнутри, с автоматом в руках, а не из штабной палатки.

— Товарищи, — продолжил он, — в Испании мы потеряли за один штурм деревни, двенадцать домов, семьдесят жителей до войны, два батальона. Восемьсот человек. Потому что командиры не знали, как брать дом. Гнали цепью через улицу, а из каждого окна бил пулемёт. Потом научились. Перестали гонять цепями. Стали работать группами по три-пять человек. Огневая, штурмовая, резерв. Потери упали в пять раз.

Он обвёл группу взглядом.

— В пять раз. За один месяц обучения. Тридцать дней учёбы, и люди перестают умирать зря. Вопрос: есть ли у нас этот месяц?

Риторический вопрос. Малиновский знал ответ. Месяц был. И два, и шесть, и год. Потому что человек за деревьями, которого Малиновский уже заметил, по четырём серым теням охраны, которые невозможно не заметить, если ты ветеран, дал ему время. Дал должность, мандат, людей. Осталось использовать.

⁂

Сергей вышел из тени, когда Малиновский перешёл к практической части. Разделил группу на тройки и начал отрабатывать штурм макета вживую. Двадцать полковников и комбригов, которые командовали полками и дивизиями, ползли по мёрзлой земле с учебными гранатами, кричали «Готов!» и «Огонь!», лезли в окна макета и спотыкались о порог. В сапогах и шинели лезть в окно — задача нетривиальная даже для молодого бойца. Для пятидесятилетнего комбрига — подвиг.

Малиновский наблюдал, поправлял, показывал. Один раз сам полез в окно, демонстрируя технику: перекат через подоконник, уход влево от проёма, автомат вперёд, зачистка комнаты. Быстро, чётко, экономно. Ни одного лишнего движения. Двадцать лет опыта, от Первой мировой через Гражданскую до Испании, в каждом жесте.

— Товарищ Сталин, — Малиновский повернулся к нему, когда Сергей подошёл. Козырнул коротко, по-фронтовому, без щёлканья каблуками. Двадцать командиров замерли. Кто в окопе, кто у стены макета, кто на четвереньках перед «дверным проёмом». Секунду назад они были курсантами, потными, грязными, увлечёнными. Теперь — застывшие маски, которые появляются у советских командиров при виде Сталина.

Сергей поднял руку: продолжайте. Повернулся к Малиновскому.

— Родион Яковлевич, покажите мне всё. Не для парада, как есть.

Малиновский кивнул и повёл его по полигону. Три учебных площадки: городской бой, штурм укреплений, бой в лесу. На каждой макеты, окопы, мишени, ориентиры. На площадке «укрепления» стояло нечто, от чего Сергей остановился.

Бетонный куб. Невысокий, метра два с половиной, три в ширину, с узкой горизонтальной щелью амбразуры и скошенной верхней плитой. Грубый, угловатый, серый, как надгробный камень. Макет ДОТа. Не полноразмерный, уменьшенный, но достаточно точный, чтобы по спине пробегал холодок.

— По чертежам Дмитрия Михайловича, — сказал Малиновский, заметив его взгляд.

— Карбышева?

— Так точно. Он прислал схему финского ДОТа, типового, линии Маннергейма. Стены метр бетона, вооружение один-два пулемёта, гарнизон десять-двадцать человек. — Малиновский обошёл макет, постучал по стене кулаком. Звук глухой, каменный. — Мы построили три штуки. Отрабатываем подходы. Сапёры — подрывной заряд к стене, пехота — подавление амбразур, штурмовая группа через крышу. Дмитрий Михайлович приезжал на прошлой неделе, смотрел, поправил кое-что. Говорит, нужен полноразмерный полигон с настоящим бетоном, настоящими амбразурами.

— Будет. В Карелии. Через месяц.

Не уточнил. Малиновский не спрашивал. Между ними установилось молчаливое понимание людей, работающих над одной задачей и не нуждающихся в лишних словах. Малиновский знал, что готовится что-то большое. Не знал что и не должен был знать. Его дело — учить людей воевать. Куда их пошлют — решат наверху.

⁂

Обед в офицерской столовой, за общим столом, с курсантами. Сергей настоял. Смирнов побледнел, Власик скрипнул зубами, но приказ есть приказ. Щи из кислой капусты, каша гречневая с тушёнкой, хлеб чёрный, тяжёлый, настоящий армейский. Сергей ел молча, наблюдая за курсантами. Двадцать полковников и комбригов, которые час назад ползали по грязи, сидели с прямыми спинами и не решались поднять ложку раньше Сталина.

Он поднял ложку первым. Ели.

После обеда — разговор с Малиновским. Наедине, в крошечном кабинете начальника учебной площадки. Три стула, стол с картой, керосиновый обогреватель в углу. Тепло, тесно, пахло соляркой и мокрой шерстью.

— Родион Яковлевич, сколько командиров прошли через вашу группу за три недели?

— Сто четырнадцать, товарищ Сталин. Четыре потока. Текущий пятый.

— Уровень?

Малиновский помолчал. Привычка думать перед тем, как говорить. Качество, за которое Сергей его ценил.

— Разный. Комбриги из Киевского округа лучше. Там Тимошенко гоняет, заставляет учиться. Из Белорусского хуже. Из Среднеазиатского совсем плохо. Многие никогда не видели городского боя, даже в теории. Для них дом — это дом, а не огневая позиция. Окно — окно, а не амбразура. Мышление перестраивается тяжело. Тридцать дней минимум. Лучше шестьдесят.

— Шестьдесят дней на каждого командира?

— На командира да. Но задача не в командирах. Задача в инструкторах. Каждый, кто прошёл мою группу, возвращается в свою дивизию и обучает собственные подразделения. Один обученный полковник — тысяча обученных солдат. Через полгода.

— Через полгода осень, — сказал Сергей негромко.

Малиновский посмотрел на него. Не спрашивая — понимая. Осень — это время, когда всё, что готовилось в тишине кабинетов и на учебных полигонах, будет проверено единственным экзаменом, который не пересдают.

— Успеем, — сказал Малиновский. Не бодро, взвешенно. Как человек, который знает цену и словам, и времени.

— Что нужно?

— Боеприпасы для учебных стрельб. Сейчас по триста патронов на курсанта за весь курс. Мало. В Испании мы тратили триста за день. Нужно хотя бы тысячу на курсанта, чтобы стрелять не по плакатам, а в движении, по макетам, в условиях, приближённых к бою.

Сергей записал. Тысяча патронов — это порох. Опять порох. Порох для учебных стрельб, порох для снарядов, порох для зарядов канонерок. Везде одна и та же проблема, как трещина в фундаменте, прошедшая сквозь всё здание.

— Второе — гранаты. Учебные — полная ерунда, извините за выражение. Хлопок и дым. Боец, который тренировался с учебной гранатой, в бою бросает боевую и не ложится, потому что не знает, не чувствует телом, что такое настоящий взрыв в трёх метрах. В Испании новички гибли от своих же гранат. Бросали и оставались стоять, потому что на учениях никто не объяснил, что граната убивает.

— Нужны боевые?

— Нужна промежуточная, усиленная учебная. С настоящим взрывчатым зарядом, но уменьшенным. Чтобы хлопок был настоящим, чтобы земля летела, чтобы контузило, если не укроешься. Чтобы тело запомнило.

Сергей записал. Подумал: три с половиной года он в этом теле. Три с половиной года приказов, совещаний, директив. И каждый раз, когда он спускался от стратегии к тактике, от карты к земле, от цифр к людям, обнаруживал одно и то же. Между его приказами и реальностью лежала пропасть. Пропасть, заполненная нехваткой пороха, патронов, гранат, раций, сапог, шинелей, времени, людей. Всего того, из чего состоит армия на самом деле, а не на бумаге.

— Третье. Связь. У нас на полигоне одна радиостанция. Одна. На весь учебный центр. Остальное — телефонные провода и посыльные. Я учу командиров современному бою и не могу показать им, как работает радиосвязь в тактическом звене, потому что радиостанций нет. Их вообще в армии почти нет, но это вы знаете лучше меня.

Знал. Связь — ещё одна трещина. Рации, которые выпускал свердловский завод, шли в войска медленно, по каплям. Большинство командиров по-прежнему управляли боем голосом и записками.

— Будет. — Записал: «Выстрел, 10 раций для учебных целей. Через Тухачевского.»

Тухачевский. Маршал, который бился за связь как за главное дело жизни. И с которым через полгода Сергей будет спорить о мехкорпусах на повышенных тонах, потому что оба будут правы и оба будут знать это. Но это потом. Сейчас — рации для учебного центра.

⁂

К вечеру ЗИС нёсся обратно по Горьковскому шоссе, тёмному, заснеженному, с редкими огнями встречных грузовиков. Сергей сидел на заднем сиденье и перебирал записи. Четыре страницы блокнота, исписанные мелким сталинским почерком.

Малиновский работает. Сто четырнадцать командиров за три недели, темп хороший, но недостаточный. К осени нужно пропустить через учебные группы не менее пятисот. Ядро, которое потом обучит дивизии. Пятьсот командиров, умеющих брать дом, штурмовать укрепление, вести бой в лесу. Не по учебнику, а по-настоящему. Пятьсот — это пять дивизий, способных действовать в условиях, для которых Красная армия не готовилась.

Финляндия. Дома, леса, укрепления. Именно то, чему учил Малиновский.

Карбышев работает параллельно. Макеты ДОТов на «Выстреле» — его работа. Через месяц полноразмерный полигон в Карелии, с настоящим бетоном. Ещё через два — штурмбаты, обученные подрывать казематы и врываться в амбразуры. Два человека, Малиновский и Карбышев, два конца одной цепи: один учит людей воевать в городе и лесу, другой — ломать бетон.

А между ними он, Сергей, который знает, зачем всё это нужно, и не может сказать.

Москва появилась огнями, далёкими, размытыми, как отражение в мутной воде. Город рос, приближался, обступал машину домами, фонарями, трамвайными проводами. Обычный зимний вечер. Люди шли с работы, несли авоськи, ждали трамвая, курили у подъездов. Никто не знал, что в сорока километрах отсюда двадцать полковников ползали по грязи, учились бросать гранаты в окна и кричать «Готов!» Потому что через десять месяцев им, возможно, придётся делать это по-настоящему. На берегу Финского залива. Под огнём.

Сергей закрыл блокнот. За стеклом мелькание фонарей, тени прохожих, снег в конусах света. Красивый город. Мирный город.

Пока мирный.

Водитель свернул к Спасским воротам. Кремль, тёмная громада стен, зубцы, звёзды на башнях. Часовой козырнул. Шлагбаум поднялся. Машина нырнула в арку, и за ней сомкнулась тишина, кремлёвская, особая, тишина места, где принимаются решения, от которых зависит всё.

На столе в кабинете ждали папки. Следующая — Харьков. Кошкин. Танк.

Но сначала Сергей написал записку, короткую, в три строки, и положил в папку Поскрёбышева:

«1. Курсы „Выстрел“, учебная группа Малиновского — увеличить лимит боеприпасов в три раза. Немедленно. 2. Карбышеву — подтвердить строительство полигона в Карелии. Полноразмерные макеты ДОТов. Бетон настоящий. Срок март. 3. 10 радиостанций для учебных целей. Через Тухачевского.»

Три строки. Три решения. Три зерна, посеянных в армию, которая ещё не знала, что ей предстоит.

И ещё один документ, четвёртый. Кадровый. Тот самый, который Сергей подготовил две недели назад, после совещания по порохам, и не подписал. Ждал повода. Повод пришёл позавчера, на совещании по ППД: Кулик крякал, хмурился, называл автоматы «оружием полицейских» и не мог внятно ответить ни на один вопрос о боеприпасах. Начальник Главного артиллерийского управления, который не знал, сколько патронов производят его заводы. Последняя капля.

«Командарма 2-го ранга Кулика Г. И. освободить от должности начальника ГАУ РККА и назначить заместителем командующего войсками Приволжского военного округа. Начальником ГАУ РККА назначить комкора Воронова Н. Н.»