Пробуждение 3. 1939

Глава 23 Жуков

3–10 июня 1939 года. Монголия, район Халхин-Гола

Сражение втягивало в себя людей, технику и время, как воронка, которая расширялась с каждым днём и не отпускала никого, кто в неё попал. Японцы, потеряв высоту Баин-Цаган, не отступили. Отступать было не в их доктрине, не в их культуре, не в их крови. Перегруппировались, подтянули резервы из Маньчжурии: свежий полк, артиллерийский дивизион, зенитную батарею. И ударили снова. Теперь с авиацией.

Третьего июня над степью появились японские истребители. Ки-27, лёгкие, манёвренные, с красными кругами на фюзеляжах и крыльях. Шестьдесят машин, а может, и больше: трудно считать, когда небо кипит. Советские И-16 встретили их над рекой, и начался бой, в котором тактика уступила место инстинкту, а мастерство уступило выносливости.

Воздушный бой в степи не то, что бой над городом или над лесом. Некуда спрятаться. Нет облаков: небо ясное третью неделю. Нет гор, нет зданий, нет леса, за который можно нырнуть. Два самолёта видят друг друга за десятки километров, и бой, длинный, на горизонтальных виражах, на вертикалях, на петлях Нестерова, превращается в испытание: кто раньше устанет, кто раньше ошибётся, кто раньше подставит хвост.

Лейтенант Скобарихин из третьей эскадрильи дрался в этом бою сорок минут. Сорок минут непрерывного маневрирования на перегрузках, от которых темнело в глазах и руки наливались свинцом. Ки-27 висел у него на хвосте, серебристый, юркий, с чёрным кольцом двигателя и яркими кругами хиномару на крыльях. Японский пилот был хорош, может быть, один из тех, кто прошёл Китай. Он держался в мёртвой зоне, сзади-снизу, откуда Скобарихин не мог его достать, и методично стрелял короткими очередями. Пули щёлкали по фюзеляжу, одна пробила фонарь кабины, обдав лицо стеклянной крошкой. Скобарихин зажмурился, открыл один глаз, левый, правый залило кровью из пореза на лбу. Бросил машину в пикирование. Ки-27 пошёл следом. «Ишачок» тяжелее, и на пикировании разгонялся быстрее. Скобарихин выжал газ до упора, стрелка спидометра полезла за пятьсот. На этой скорости Ки-27 разваливался от перегрузок, и японский пилот это знал. Отстал. Скобарихин выровнял машину у самой земли, над самой травой, так низко, что колёса шасси чертили по верхушкам ковыля. Развернулся. Набрал высоту. Японца больше не видел.

Приземлился с девятью пробоинами в фюзеляже, простреленным элероном и залитым кровью лицом. Техник насчитал четырнадцать попаданий, потом сбился. Скобарихин вылез из кабины, сел на крыло, и руки у него тряслись так, что не мог достать папиросу. Техник дал ему прикурить, поднося огонёк обеими руками, потому что у техника тоже тряслись.

В первый день потери были тяжёлыми: одиннадцать И-16 сбиты, пятеро лётчиков погибли, трое ранены, прыгали с парашютом над степью, и монгольские кавалеристы скакали к точкам приземления, чтобы подобрать раненых раньше японцев. Двое дошли. Третьего, лейтенанта Мухина, нашли мёртвым: парашют раскрылся нормально, приземление мягкое, степь ровная, но пуля, попавшая в живот ещё в воздухе, сделала своё дело. Он лежал на траве, аккуратно сложив парашют, видимо, по привычке, и умер от потери крови, не дождавшись помощи. Ему было двадцать четыре года.

Противник потерял девять машин. Счёт не в нашу пользу. Японские пилоты были опытнее: они воевали в Китае второй год, имели по сто, двести, триста часов боевого налёта. Советские строевые лётчики видели противника впервые, многие вообще впервые стреляли по живой цели. Ки-27 был легче И-16, манёвреннее на горизонталях, быстрее в наборе высоты. Но И-16 был крепче: пилотская кабина частично бронирована, пусть наспех, листами котельной стали, но всё же. Двигатель М-62 мощнее, и на пикировании «ишачок» разгонялся до скоростей, при которых японская машина разваливалась.

Но главное: «испанцы». Двенадцать человек, рассредоточенные по эскадрильям. Те самые, которых Сергей собрал в январе и отправил на восток, вместо того чтобы оставить инструкторами в училищах. Те, кто дрался с «мессершмиттами» над Мадридом и Гвадалахарой. Они знали то, чего не знали остальные: как воюет настоящий истребитель. Не по учебнику, не по наставлению, а по-настоящему, когда на хвосте сидит противник и жить осталось четыре секунды.

Капитан Грицевец, Герой Советского Союза, восемь побед в Испании, летел ведущим и учил. Не на земле, на земле учить бесполезно. В воздухе, в бою, голосом по рации, когда позволяла связь, а когда не позволяла, покачиванием крыльев, маневром, личным примером.

«Не крути на горизонтали, японец перевернёт. Бей сверху, на скорости, одной очередью, и уходи. Скорость — жизнь. Манёвр — смерть.» Простые слова. За каждым стоял мёртвый товарищ, допустивший ошибку. За «не крути на горизонтали» стоял старший лейтенант Кузнецов, попавший в ловушку «мессершмитта» над Теруэлем и сгоревший в кабине. За «бей сверху» стоял капитан Серов, сбивший четырнадцать немецких и итальянских машин именно так, на вертикали, на пикировании, одной очередью. Испанский опыт был написан кровью, и теперь эту кровь переливали другим.

К пятому июня соотношение потерь выровнялось. К десятому перевернулось. Советские лётчики научились. Не все, не сразу, но достаточно. Те, кто выжил первые три дня, стали другими людьми: злее, спокойнее, точнее. Те, кто не выжил, лежали в степи под деревянными крестами, и их имена записали в журнал потерь, и матерям послали извещения, и замену прислали из Читы, зелёных, необстрелянных, которых снова нужно было учить. Конвейер.

Испанский опыт, тот, за который заплатили кровью, работал. Здесь, за пять тысяч километров от Мадрида. Зёрна, посеянные в январе, дали всходы в июне.

⁂

На земле другое. Пехота дралась упорно, но медленно. Японцы вгрызались в степь, как клещи: рыли окопы, строили блиндажи, ставили мины, тянули проволоку. Метр за метром приходилось отвоёвывать, и за метр платили людьми.

Бои шли за безымянные высотки, за лощины, за участки берега, которые не были обозначены ни на одной карте мира, кроме штабных. Высота 721. Высота 733. Сопка Ремизова. Названия, придуманные на ходу, по фамилиям командиров, которые их брали или на них погибали. Капитан Ремизов, например, погиб четвёртого июня, поднимая роту в атаку на безымянный бугор, и с тех пор бугор стал сопкой Ремизова, и за эту сопку дрались ещё три дня, и ещё шестеро легли рядом с капитаном, и бугор не стоил ни одной из этих жизней, но таковы были приказы, и таковы были правила, и никто их не отменял.

Жуков ездил на передовую каждый день. На бронеавтомобиле, с одним адъютантом и радистом. Не сидел на КП, не руководил по телефону, а смотрел. Видел своими глазами: где стреляют, где не стреляют, где залегли, где отходят. И принимал решения на месте. Его бронеавтомобиль, запылённый БА-10 с помятым крылом и треснутым ветровым стеклом, стал приметой. Солдаты говорили: «комдив приехал», и подтягивались, застёгивали воротники, докуривали и прятали бычки. Не от страха. От чего-то другого, более сложного: от ощущения, что человек, который отвечает за всё, не прячется в тылу, а стоит рядом, и видит, и запоминает.

Пятого июня Жуков снял с должности командира полка. Не в штабе, не по телефону, а на передовой, перед строем, в двухстах метрах от японских позиций. Полковник Яковлев, опытный офицер, двадцать лет в армии, орден Красной Звезды за Хасан, допустил фланговый обход. Японский батальон обошёл левый фланг полка, просочился через лощину, которую Яковлев не прикрыл, и чуть не окружил стрелковый батальон. Батальон вырвался, но потерял двадцать три человека, из них восемь убитыми.

Лощина была на карте. Яковлев её видел. Выставил на ней наблюдательный пост, три человека с биноклем и рацией. Но рация сломалась утром, связист не доложил, запасной рации не было, и когда японцы полезли через лощину, наблюдатели послали связного бегом. Связной бежал восемьсот метров по открытой степи и добежал, и доложил, но к тому моменту японцы уже были в тылу батальона, и было поздно.

Жуков приехал на КП полка через час после боя. Выслушал доклад, молча осмотрел позиции, потом построил командный состав. Тридцать два офицера, от ротных до штаба полка, стояли в одну шеренгу, запылённые, усталые, некоторые с перевязанными руками и головами. Жуков прошёл вдоль строя, остановился перед Яковлевым.

— Вы стояли и ждали. Противник обходил вас с фланга, а вы стояли. Почему?

— Ждал приказа, товарищ комдив. Связь с дивизией…

— Связь. Связь оборвалась. И что? Фланг открыт, противник идёт, ваши люди гибнут, а вы стоите и ждёте, пока кто-то в штабе поднимет трубку и скажет вам, что делать?

Тишина. Строй: тридцать два человека, и за ними, дальше, в окопах, на позициях, ещё сотни, которые слышали каждое слово, потому что степь разносит звук далеко, особенно когда все молчат.

— Двадцать три человека, полковник. Восемь мёртвы. Из-за того, что вы, командир полка, кадровый офицер, не смогли принять решение без разрешения сверху. Решение, которое обязан принять каждый лейтенант: развернуть фланг, когда его обходят.

— Товарищ комдив, я…

— Вы отстранены. Примет Сидоренко. — Жуков кивнул на майора, стоявшего рядом. Невысокий, крепкий, тридцати лет, с глазами, которые не отводились. — Майор, полк ваш. Если противник обходит с фланга, не ждите приказа. Действуйте. Вопросы?

— Нет, товарищ комдив.

Яковлев стоял бледный, с трясущимися губами. Двадцать лет службы, орден, семья в Хабаровске, дочка шести лет, которая рисовала ему открытки на каждый праздник, и всё перечёркнуто одним решением, принятым за тридцать секунд. Несправедливо? Возможно. Яковлев был не худшим командиром. Он был средним. А в бою средний — это тот, кто теряет людей. Не по злому умыслу, не по трусости: по привычке ждать, спрашивать, оглядываться наверх. Привычке, вбитой двадцатью годами службы в армии, где инициатива наказуема, а послушание вознаграждается.

Жуков вышибал эту привычку. Грубо, больно, прилюдно. Другого способа не было, или он его не знал, или не хотел знать. Через два часа весь фронт узнал: комдив снимает за промедление. И промедлений стало меньше.

Яковлева отправили в тыл, в Читу, на должность в запасном полку. Не арестовали, не отдали под трибунал. Жуков был жесток, но не мстителен. Снял, заменил, пошёл дальше. Яковлев, наверное, ненавидел его до конца жизни. Восемь солдат, погибших в той лощине, были бы ему благодарны, если бы могли.

⁂

Снабжение оставалось главной бедой. Расстояние от ближайшей железнодорожной станции до фронта: шестьсот пятьдесят километров. Шестьсот пятьдесят километров степной грунтовки, по которой грузовики ползли со скоростью двадцать километров в час, увязая в песке, ломаясь на ухабах, перегреваясь в дневной жар. Рейс в один конец — тридцать два часа. Туда и обратно — трое суток. И каждый грузовик вёз три тонны: снаряды, еду, горючее, медикаменты. Чтобы обеспечить одну стрелковую дивизию на день боя, нужно было сто грузовиков. У Жукова их было двести. На три дивизии. Математика голода.

Грузовики ломались чаще, чем их чинили. ЗИС-5, рабочая лошадь Красной Армии, машина крепкая, надёжная на русских дорогах, в монгольской степи выходила из строя за тысячу километров. Рессоры лопались от камней. Радиаторы кипели от жары и пыли, забивавшей соты. Шины рвались о острый щебень, а запасных не было, и водители набивали камеры травой, и ехали на травяных колёсах, и колёса хватало на пятьдесят километров, потом трава истиралась, и грузовик вставал, и водитель набивал снова, и ехал, и снова вставал. Двести грузовиков на бумаге означали сто двадцать на ходу, и то в хороший день.

Ковалёв, нарком путей сообщения, гнал эшелоны до Читы. Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли составы с пометкой «литер»: боеприпасы, горючее, запчасти, продовольствие. Но от Читы до фронта никакого Ковалёва. Только степь, пыль и грузовики, которые ломались быстрее, чем их чинили.

Жуков решал проблему так, как решал всё: приказом. «Двести грузовиков из Забайкальского округа немедленно. Водителей из учебных частей. Маршрут круглосуточно, в два потока. Кто стоит — под трибунал». Грубо, жестоко, эффективно. Грузовики пошли. Водители, мальчишки из учебных рот, необученные, неопытные, ехали по степи днём и ночью, засыпали за рулём, съезжали с колеи, переворачивались. Трое погибли в авариях за первую неделю. Четвёртый, рядовой Зайцев из Иркутска, заснул на рассвете, грузовик ушёл с дороги и опрокинулся в промоину, и три тонны снарядов легли на кабину. Зайцева вытащили живым, с переломанными ногами и рёбрами, эвакуировали в Читу. Снаряды собрали и погрузили на другую машину. Война не терпела остановок.

Восьмого июня пришло донесение в Москву, составленное начальником штаба. Жуков писал мало и неохотно, предпочитая действие бумаге, и начальник штаба, полковник с перебинтованной рукой, составлял документы за двоих.

'Противник активен на всём фронте. Ежедневные атаки силами до полка. Авиация интенсивная, но наше превосходство в воздухе закрепляется. На земле тяжело. Пехота отстаёт от танков. Причины: низкая физическая подготовка, страх открытого пространства (степь), отсутствие навыков взаимодействия с бронетехникой. Средние командиры добросовестны, но безынициативны. Ждут приказа. Принимаю меры.

Снабжение хромает. Расход боеприпасов выше расчётного. Горючее на пять дней. Продовольствие на семь. Нужны дополнительные поставки. Жуков'.

Сергей читал это в кабинете, при зелёной лампе, и строчка за строчкой подтверждала то, что он знал и чего боялся. Армия не готова. Лучше, чем на Хасане, значительно лучше: авиация сработала, артиллерия с корректировщиками била точнее, связь худо-бедно, но работала. Испанские ветераны сделали своё дело в воздухе. Предварительное развёртывание спасло от катастрофы первых дней. Всё, что он готовил три года, было видно в этом донесении, между строк, если знать, куда смотреть.

Но пехота отстаёт. Командиры ждут приказа. Снабжение хромает. Те же болезни, о которых кричал Малиновский, о которых докладывал Тухачевский, о которых Сергей знал из будущего. Болезни не лечились за три года. Может, за пять. Может, за десять. Может, никогда.

— А у нас два года, — сказал Сергей вслух, в пустом кабинете.

Два года до июня сорок первого. Если дата не сдвинется. Если знание будущего ещё чего-то стоит.

Он вызвал Поскрёбышева и продиктовал две шифровки.

Первую Жукову: «Всё, что просите, будет отправлено немедленно. Готовьте контрнаступление на август. Цель: полный разгром японской группировки. Масштаб: не менее трёх дивизий, с танковой бригадой и авиацией. Подробный план представить к пятнадцатому июля. Сталин».

Вторую Шапошникову: «Подготовить директиву по итогам боёв на Халхин-Голе. Основное: средний командный состав не способен действовать без приказа сверху. Разработать программу обучения инициативному командованию. Срок: до конца года. Внедрить во все военные округа. Шапошников, это важнее новых танков. Сталин».

Вторую шифровку он перечитал, подумал и зачеркнул последнюю фразу. Шапошников и так знал, что важно. Не надо подчёркивать. Подчёркивание — признак неуверенности. Сталин не бывает неуверен.

⁂

Десятого июня перелом. Японцы предприняли последнюю крупную атаку, двумя полками, при поддержке танков и авиации. Атака была хорошо подготовлена: артподготовка сорок минут, потом танки, лёгкие «Ха-Го», тонкобронные, слабовооружённые по советским меркам, но быстрые и многочисленные. За танками пехота, густыми цепями, как на учениях. Японцы воевали по наставлению, и наставление не менялось с двадцатых годов, и пехота шла цепями, потому что так было написано.

Артиллерия, получившая наконец корректировщиков на передовой (испанский опыт: в Испании артиллеристы-республиканцы сидели с рациями в окопах пехоты и наводили огонь по видимым целям, а не по квадратам на карте), накрыла японские колонны на марше. Снаряды ложились точно, по скоплениям, по дорогам, по переправам. Первый залп разнёс головной «Ха-Го», и экипаж выскочил из горящей машины и побежал назад, и второй «Ха-Го» объехал его, и третий, и японская атака продолжалась, потому что наставление не предусматривало остановки из-за потерь.

Танки БТ-7 ударили во фланг. Двадцать машин, вылетевших из-за высоты 733 на полной скорости, врезались в боевой порядок японской пехоты, как нож в масло. «Ха-Го» пытались развернуться навстречу, но сорокапятимиллиметровые пушки БТ пробивали их тонкую броню с километра, а японская тридцатисемимиллиметровка еле брала борт «бэтэшки» с трёхсот метров. Бой техники был неравным, и бой техники был коротким: за двадцать минут сгорели девять «Ха-Го» из четырнадцати. Остальные пять отошли. Экипажи тех девяти, по большей части, погибли в машинах.

Авиация бомбила переправы через Халхин-Гол. СБ, скоростные бомбардировщики, шли тройками на высоте полторы тысячи метров, ниже нельзя из-за зениток, выше бесполезно, потому что мосты узкие. Бомбы ложились вокруг переправ, в воду, в песок, изредка попадали. Один мост разнесло прямым попаданием, и японская колонна с боеприпасами, двенадцать грузовиков, стояла на берегу до вечера, пока сапёры не навели понтон. За эти часы колонну трижды штурмовали И-16, переоборудованные для бомбометания: по две пятидесятикилограммовые бомбы под крыльями и пулемёты. Пять грузовиков сгорело. Боеприпасы, которые в них везли, не дошли до передовой, и вечером японским пулемётчикам не хватило патронов, и атака захлебнулась.

К вечеру японцы отошли за реку, потеряв около шестисот человек. Линия фронта стабилизировалась. Не победа ещё, но перелом: от обороны к подготовке наступления. Жуков почувствовал это раньше всех. Он стоял на бруствере КП, как стоял всегда, в полный рост, и смотрел на догорающие «Ха-Го» и на пыль, медленно оседающую над степью, и думал не о том, что произошло, а о том, что должно произойти.

Шифровка ушла в Москву вечером: «Атака противника отбита. Фронт стабилизирован. Готовлю контрнаступление. Прошу танки, авиацию, боеприпасы. Жуков».

Прошу танки, авиацию, боеприпасы. Жуков просил много, больше, чем мог поглотить один участок фронта, но он знал, чего хотел: не удерживать, а разгромить. Не оттеснить японцев за реку, а уничтожить их группировку целиком, чтобы вопрос о северном направлении был закрыт на годы. Жуков думал не тактически, а стратегически: впервые, может быть. Степь учила.

Сергей прочитал шифровку и написал на полях: «Дать всё, что просит. Эшелоны немедленно. Контроль: Ковалёв. Сталин».

И отдельно, Шапошникову: «План контрнаступления. Срок: август. Цель: полный разгром японской группировки на Халхин-Голе. Масштаб: не менее трёх дивизий, с танковой бригадой и авиацией. Жуков командует».

Халхин-Гол из пограничного инцидента превращался в сражение. Из сражения в войну. Маленькую, далёкую, незаметную для европейских газет, которые писали о Данциге, о Гитлере, о коридоре. Но войну, в которой решалось больше, чем судьба степной реки.

Сергей встал из-за стола, подошёл к карте на стене. Халхин-Гол, точка на краю огромного пространства. А рядом другие точки, другие нити. Берлин: Шнурре ждал сигнала. Лондон: Дрэкс плыл на пароходе. Хельсинки: Маннергейм укреплял линию. Харьков: Кошкин доводил коробку передач. Горький: Поликарпов ставил шаблоны на каждое рабочее место. Кронштадт: Исаков вешал пушки на баржи. Тамдытау: Малышев бил молотком по кварцу.

Всё одновременно, и всё на нём.

Он не мог быть везде. Не мог проверить каждый узел, каждую нить. Мог только выбирать людей и доверять им. Жуков дрался в степи и побеждал. Кошкин строил танк. Исаков строил флотилию. Малышев искал золото. Все делали своё, и любой из них мог ошибиться, и ни одну ошибку нельзя было исправить задним числом.

Впереди августовский контрудар, который должен был поставить точку. Если получится, японская угроза с востока будет снята на годы, и можно будет развернуться к западу. К тому, что придёт через два года. К тому, чего нельзя предотвратить, можно только подготовиться.