Пробуждение 3. 1939

Глава 37 Дорога

28 августа 1939 года. Ловийса — шоссе Хельсинки—Выборг

Неверов поднял полк в четыре утра, когда второй эшелон ещё разгружался у причалов. Ждать полной выгрузки — терять сутки, а сутки — это мобилизация, резервы, контрудар. Дроздов сказал бы проще: пока не очухались — бей.

Колонна вышла в темноте, на ощупь, без фонарей. Первые полчаса шли городом — финские дома по обе стороны улицы, закрытые ставни, запертые двери. Ни одного жителя. Ловийса будто вымерла: то ли ушли сами, то ли сидели за ставнями и слушали, как мимо топают сапоги. Где-то хлопнула дверь — солдаты вскинули винтовки, оказалось: ветер.

За городом началась дорога. Не русский лес — светлый, редкий, сосновый, с гранитными валунами и мхом. Просёлок, утрамбованный щебнем, одна полоса, петляющий между холмами. По карте — тридцать два километра до шоссе. По карте. Карта не знала, что мост через речку Тесьё взорван.

Разведка донесла в шесть: мост разрушен, брод глубиной по пояс, на том берегу окопы. Неверов подъехал на трофейном велосипеде — первом, что попалось под руку, — посмотрел в бинокль. Речка узкая, метров двадцать, быстрая, с тёмной водой, которая на перекате белела пеной. На том берегу земляной бруствер — свежий, насыпанный наспех, лопаты ещё не убраны, торчат черенками вверх. За бруствером — люди. Немного, десятка три-четыре, в шинелях не по размеру, с винтовками. Не кадровые: движения суетливые, неуверенные. Резервисты, получившие повестки двадцать шестого и добравшиеся сюда на попутках.

— Миномёты вперёд, — сказал Неверов ротному. — Два залпа по брустверу, потом первый взвод бродом. Не геройствовать.

Миномёты отработали за минуту. Восемь мин по земляному валу — не точно, половина в воду, но достаточно: когда первый взвод полез в реку, с того берега стреляли уже не все. Перестрелка длилась десять минут. Финны отошли, оставив трёх убитых и двух раненых.

Раненых перевязали — санинструктор Гуляев, у которого руки не дрожали ни над своими, ни над чужими, — для него были не стороны, а раненые. Один из финнов был совсем молодой, лет восемнадцати, с осколком в плече. Пока Гуляев затягивал повязку, финн смотрел в небо и не издавал ни звука — только желваки ходили на скулах.

Неверов переправил полк за полтора часа. Сапёры бросили через речку два бревна, по ним — пехота, цепочкой, по одному, с винтовкой поперёк для равновесия. Бревно качалось, вода под ним бежала быстро, и каждый второй в какой-то момент терял шаг и замирал — руки врозь, — потом шёл дальше. Сорокапятки перетащили вброд, по пояс в воде, матерясь и скользя на камнях: орудие весило восемьсот килограммов, и на середине брода колёса ушли в ил по ступицу. Тащили верёвками, всем расчётом, плюс шестеро добровольцев из соседней роты. Вытащили. К девяти утра полк был на том берегу и двигался дальше.

Шоссе открылось в полдень.

Неверов увидел его с холма — и на секунду просто стоял, не отдавая приказов. Серая лента асфальта, прямая, широкая, с белой разметкой посередине. По финским меркам — магистраль. По советским — дорога, какой в большинстве мест, откуда пришли эти солдаты, не было вовсе. Единственная дорога, связывающая Хельсинки с Карельским перешейком, с Линией Маннергейма, с армией, сидевшей в бетонных казематах и ждавшей русского наступления с востока.

На шоссе шёл грузовик. Один, гражданский, с брезентовым кузовом — ехал на восток, к Выборгу, не подозревая ничего. Неверов опустил бинокль.

— Первый батальон — на шоссе. Перекрыть в обе стороны, блокпосты, завалы. Второй — оседлать высоту справа. Третий — резерв, в лесу. Миномёты на холме, сектор обстрела на запад, оттуда подойдут.

Батальон сбежал с холма по обочине — кто бегом, кто боком, придерживаясь за стволы, — и вышел на асфальт. Солдаты останавливались на секунду, глядя под ноги: ровный, гладкий, не чета деревенским просёлкам. Кто-то топнул каблуком, проверяя. Грузовик увидел их с полукилометра, затормозил с визгом, водитель выскочил и побежал в поле — в серо-зелёном, гражданском, не военный, просто человек, который вёз что-то из Хельсинки в Выборг и теперь бежал по жнивью, не оглядываясь.

Стрелять никто не стал.

Солдаты валили деревья поперёк дороги, раскатывали проволоку, рыли окопы в придорожных канавах. Работали молча, споро — за ночь и утро уже привыкли к этому ритму: копать, тащить, занимать. Сорокапятку затолкали на холм, замаскировали лапником. Связист протянул провод от командного пункта к батальону — двести метров по обочине, катушка за спиной, провод разматывался с тихим шипением.

К часу дня шоссе Хельсинки—Выборг было перерезано.

Труднее стало к вечеру.

С запада, со стороны Лахти, подошла финская колонна. Два грузовика с пехотой, человек шестьдесят, и бронеавтомобиль — шведский «Ландсверк», угловатый, с пушечной башней на приплюснутом корпусе. Не тяжёлый, не страшный по меркам настоящей бронетехники — но для пехоты в придорожных канавах страшный достаточно. Колонна шла уверенно: офицер на подножке головного грузовика, разведка по обочинам рассыпалась в цепь заранее.

Бронеавтомобиль упёрся в завал — спиленные сосны поперёк асфальта, кое-как, но достаточно. Башня развернулась, пушка — двадцать миллиметров — ударила по окопам короткими очередями. Снаряды мелкие, но частые, и земля запрыгала вдоль бруствера, выбивая из брёвен щепу. Пехота высыпала из грузовиков и рассредоточилась по канавам.

На холме, у сорокапятки, расчёт из пяти человек. Наводчик — ефрейтор Кулагин, двадцать четыре года, до армии работал слесарем на Кировском заводе. Смотрел в прицел, крутил маховик горизонтальной наводки. «Ландсверк» стоял боком, метрах в трёхстах — хорошая дистанция для сорокапятки, если попасть в борт, а не в лоб.

— Готов? — спросил командир орудия.

— Готов, — сказал Кулагин, не отрывая глаза от прицела.

Первый снаряд лёг в асфальт перед машиной — фонтан крошки, промах на метр. «Ландсверк» дёрнулся назад, башня развернулась в сторону холма. Двадцатимиллиметровка дала очередь по лапнику — ветки посыпались, один осколок срезал ухо заряжающему, тот зажал голову ладонью и потянулся за следующим снарядом молча, не отходя от орудия.

Второй снаряд попал в «Ландсверк» под башню. Тонкая шведская броня — двенадцать миллиметров — не выдержала: машина дёрнулась, из-под башни повалил дым, потом огонь. Экипаж полез через люки — двое выбрались, один не успел.

Без бронеавтомобиля финская пехота продержалась полчаса. Их было шестьдесят, Неверова — четыреста на этом участке, с миномётами и пулемётами. К семи вечера колонна отошла, оставив на шоссе горящий «Ландсверк» и два разбитых грузовика. Машина горела долго, до темноты, и дым от неё тянулся на восток, в сторону Выборга, густой и чёрный.

Финнов похоронили в придорожном кювете — неглубоко, земля здесь каменистая, — рядом с рядовым Лепёшкиным, единственным убитым за день: пуля в шею на переправе, умер раньше, чем Гуляев добрался до него. Гуляев поставил над Лепёшкиным крест из двух палок, связанных бинтом, и долго стоял рядом, не уходил.

Ночью Неверов вышел на связь с Ловийсой. Рация молчала минут десять, потом прорвалась сквозь треск — слова долетали кусками, но главное передал: шоссе перерезано, контратака отбита, потери незначительные.

Из Ловийсы ответили: артиллерийский дивизион на марше, будет к утру.

Неверов выключил рацию и сел у костра. Ординарец принёс тушёнку и сухари — горячего не было, кухня отстала на переправе, застряла с котлом в иле, вытащили только к вечеру. Неверов ел холодную тушёнку прямо из банки, запивал водой из фляги и смотрел на огонь. Костёр развели в яме, прикрытой шинелью с трёх сторон, — чтобы не было видно с дороги.

Завтра с запада придут не шестьдесят, а шестьсот. Финны мобилизуются, стягивают резервы — это закон любой войны, и здесь он работал так же, как везде. Вопрос не в том, придут ли, а в том, сколько продержаться, пока гарнизон Линии Маннергейма не начнёт задыхаться без снарядов и хлеба.

Три дня — столько отводил Шапошников ещё в Москве, перед посадкой на баржи. Три дня и финскому командованию придётся выбирать: снимать войска с Линии или терять их. Неверов доел тушёнку, выбросил банку в темноту и лёг спать прямо на шинели, не снимая сапог.